Время - ноль
Шрифт:
– Рашид, ты ранен? – спросил Гринченко. – Рашид?
Зинатуллов отвел окровавленные руки, открыв еще более окровавленное лицо, проорал:
– Камушками посекло!.. В Женьку всё пошло! Перевязать его надо!
– Не надо, – сказал Гринченко, садясь неподалеку от Углова. В правом виске ломило, будто кто-то сверлил там дырку тупым сверлом. Дотронулся – кровь. – Рашид, что у меня там?
Зинатуллов размотал бинт и приподнял голову Углова, намериваясь перевязать ее.
– Слышь, Рашид! – крикнул Гринченко.
– Помоги Женьку перевязать! – крикнул в ответ Зинатуллов.
– Не ори, слышу!.. Глянь, что у меня с головой?
– Я не ору! Это ты шепчешь – ничего не понятно! – возразил Рашид, вдавливая чистым белым бинтом внутрь черепа бурую массу.
– Брось ты его, поздно уже! Посмотри лучше меня.
– Не поздно! – Рашид неумело наматывал быстро пропитывающийся кровью бинт наискось через лицо. Под бинтом исчез левый глаз, а правый, как живой, смотрел на однополчан и казался весёлым, словно Углов разыгрывал Зинатуллова: сейчас встанет, оботрется рукавом и скажет, хихикая: «Как я тебя, чёрт нерусский?!»
Поняв, что от контуженного Рашида толку мало, Гринченко позвал Тимрука:
– Вить, глянь, что у меня?
– Ранен я, – тихо ответил Витька и виновато улыбнулся, показав просвет между зубами.
– Сильно?
– Не знаю... но встать не могу.
Ноги и бок Тимрука были покрыты темными пятнышками крови, впитавшейся в галифе и гимнастерку. Пятнышек было больше двух десятков, на все бинтов не хватит.
– Где больнее всего? – спросил Сергей.
Витька показал на бок:
– Здесь... В животе печёт – дышать тяжело.
На его лицо крупные капли пота торопливо прокатывались между красными угрями.
– Потерпи, сейчас укол сделаю.
Бок Тимрука сильно покромсало. Раны были маленькие, кровь почти не текла – попробуй разберись, какая опаснее. Сергей перевязывал все подряд, а Витька, взбодренный промедолом, помогал одной рукой.
– Как же так, а?! – рассерженно воскликнул подошедший к ним Зинатуллов. – Мы с Женькой собирались вдвоем на дембель ехать, сначала ко мне, потом к нему... Как я один поеду?!..
Раскосые глаза Рашида зло сощурились, уставились на пулемет. Лунатиком Зинатуллов подошел к нему, поднял и застрочил по соседней вершине, пока не кончились патроны в магазине, а затем, отшвырнув пулемет, долго матерился, смешивая русские и татарские ругательства, и грозился двумя руками.
– Кость у тебя видна, – сказал друг, когда Сергей наклонился, чтобы перегрызть бинт. – Давай перевяжу.
– Успеем, – отказался Гринченко и принялся за другую россыпь ран на боку, там, где из-под загорелой кожи выпирали ребра.
На гребне кратера появился лейтенант Изотов.
– Живы?.. Гринченко, почему на связь не выходишь?
Сергей посмотрел по сторонам, но рацию не нашел, наверное, на склоне валяется.
– А с этим что? – Изотов остановился возле Углова.
Никто не ответил. Санитар, спустившийся в кратер вслед за офицером, пощупал пульс на Женькиной руке и положил ее на груд, чуть выше маленького, блестящего осколка, впившегося в запасной автоматный рожок в жилетке. Потом санитар подошел к Тимруку и после короткого осмотра сказал:
– Вниз несите. Там ещё трое раненых, «вертушку» вызвали.
Вертолет ждали с час. Тимрук часто терял сознание. Угри на его лице стали выпуклее, заметнее. Не жилец Витька. Понял это и Тимрук, и взгляд его наполнился тоской. Чтобы отвлечь друга от мыслей о смерти, Сергей старался казаться бодрым, а может, промедол так действовал, и болтал без умолку, тяжело ворочая непослушный язык:
– Сейчас «вертушка»... в госпиталь... там нас быстренько заштопают... чик-чик!.. и будь здоров!.. А в госпитале медсестры... пальчики оближешь!.. И ей, и себе... Помнишь. Стригалёв рассказывал?
Тимрук в ответ кривил губы, пытаясь изобразить улыбку. Оба подыгрывали друг другу, знали об этом, но никто не хотел прекращать дурацкую игру, словно продолжение её – продолжение Витькиной жизни.
– А вернемся на гражданку, все бабы будут твои... И старые, и новых наснимаешь...
Тимрук вдруг приоткрыл рот. Его моментально остекленевшие глаза, будто повернувшись зрачками внутрь, глядели, нет, слушали, именно слушали, что-то в животе. Это что-то было непонятным и тревожным, и, когда оно затихло, улыбнулся, закрыв глаза, и тихо произнес:
– Не было у меня никого...
– Будут, – пообещал Сергей, не сразу поняв смысл услышанного. – Как не было?
– Никак.
Витька Тимрук резко зевнул, плотно сжатые веки подрожали и затихли.
6
С утра шел обложной, осенний дождь. Капли залетали на балкон, дробились о темно-красные доски и полосатые арбузы, заполнявшие почти все свободное место, ступить некуда. Запасливая баба Оксана, хохлушка, в ее квартире можно переждать две ленинградские блокады и ядерную зиму в придачу.
Сергей сидел на ковре перед открытой балконной дверью, упершись босыми ногами в дверной косяк, чтобы брызги от разбившихся об арбузы капель щекотали подошвы, и разбирал пистолет. Части складывал на расстеленную рядом газету «Известия» с таблицей валютных курсов. Прямо на таблице стоял пузырек с зеленой наклейкой, на котором значилось «Масло часовое». Сергей смочил маслом тряпочку и тщательно протер каждую деталь, начав с рамы и закончив патронами. Шестнадцать штук, так ни разу и не выстрелил, не проверил бой. Стрелять по воробьям – глупо, а дела все были плевые: пару раз только кастетом поработал. Что смешно – дольше упрямились те, кто меньше платил.