Все хорошо
Шрифт:
Потом они долго молчали.
…касаясь чем-то, чего у нее не было, избранных площадок, то зеркальных, то матовых, то неприятно-фасетчатых, и во всем этом был какой-то дикий смысл и намек на спасение…
– Я не хотел говорить об этом сегодня, – сказал наконец Максим, – но, видимо, придется. Надо выжечь Дюны… Иначе мы будем обречены на все новые и новые инциденты. Изощренность растет по экспоненте. Про Петра и Павла вы уже знаете? Это ведь пострашнее всех подкидышей и всех Странников вместе взятых.
– Я думал об этом, – сказал Горбовский неожиданно легко. – Но как ты представляешь себе это… технически?
– Повесить старый корабль с отражателем. Их два десятка болтается на стационаре. Со ста километров пятно получится – пятнадцать в диаметре. При экспозиции шесть-восемь минут…
– Кто будет управлять кораблем?
– Я.
– Возьмешь такое на душу?
– Возьму.
– Не возьмешь ты, Максик. Тебе сейчас кажется, что сможешь, а как дойдет до дела…
– Смогу, Леонид Андреевич. От страха люди могут все. А я – очень боюсь. Очень.
Они опять замолчали, потом Але показалось, что Горбовский начал говорить, но его прервал сигнал вызова.
– Да. Слушаю тебя. Что? Не может быть… Спасибо, Слон. Хорошо. Да, прямо сейчас. Ничего не трогайте до нас. Ничего…
…нужная ей, похожая на бассейн с зеленой ртутью, она касается поверхности – и будто невидимым хоботком начинает втягивать эту ртуть, и вот из ничего возникают зеленые руки со сведенными судорогой пальцами, она пытается пальцы распрямить, и не с первой попытки это получается, а между тем ртутью заполняется некая полость в пространстве в форме невидимого человеческого тела, она начинает видеть это – себя – как бы со всех сторон одновременно – ртутная женщина…
– Сашенька, нам придется покинуть вас…
– Нет. – Она с трудом разлепила губы. – Без меня вам там нечего делать. Две минуты, я займусь собой…
СТАС
Наверное, это когда-то называлось оазисом. Полузасыпанные песком, стояли белые, без единой прямой линии, постройки. Купола, частью проломленные, напоминали черепа вымерших тысячелетия назад великанов. Пологая лощина, чуть темнее окружающих песков, уходила направо. Наверное, здесь когда-то стояли пальмы и синело озеро. Но и сейчас мог быть колодец, а поэтому нужно было спускаться…
– Может быть, найдем воду, – тихо сказал Вадим.
– Да, – так же тихо сказал я.
Если мы не найдем воду, то вечером выпьем последнюю, а за сутки высохнем, как воблы. Ничто не поможет…
Я подумал почему-то, что нас выбросило не только за сорок тысяч километров, но и за сорок веков. И нигде вокруг нет ни человека, ни верблюда, потому что колодцы высохли и пути караванов переместились на север…
У подножия дюны было еще жарче, хотя солнце уже касалось гребня ее и вот-вот должна было лечь тень. А пройдет еще сколько-то лет, и дюна вползет на развалины оазиса, хороня его навечно, как похоронены здесь, наверное, целые города и страны.
– Колодец, колодец, колодец… – бормотал Вадим. – Колодец…
– Наверное, вон там, – показал я.
Чуть видимый, темнел край каменного кольца.
Мы почти подбежали. Колодец был полон песком до края.
– Может быть, там крышка… – я абсолютно не был уверен в том, что говорю.
Мы начали раскапывать. Руками. Трудно сказать, как долго это длилось. Может быть, час. Потом Вадим сказал, что пойдет поищет что-нибудь, что сойдет за лопату. Мы углубились примерно по грудь. Я присел и стал рыть еще. Песок был плотный, слежавшийся, но сухой. Впрочем, если подо мной крышка колодца, то песок и должен быть сухим. Я попытался почувствовать, что именно находится внизу, но от усталости не мог ни черта.
Вадим не возвращался, и я вдруг как-то очень остро ощутил его отсутствие. Его не было вообще нигде. От напряжения и жары у меня было черно в глазах, и я с трудом, обваливая края с таким трудом вырытой воронки, выбрался наружу. Цепочка волочащихся следов тянулась к ближайшему куполу. На пути ее чуть приподнимались над песком зубцы древней стены. Почему-то от стены шли уже три цепочки: направо, налево и прямо. Коня потеряешь, подумал я. В спину тянуло жаром. Воздух впереди дрожал и переливался.
Янтарного цвета полоска проходила по далекому горизонту.
– Вадим! – Я думал, что кричу, но крик как-то не получался: было неловко. – Вади-им!
Молчание.
– Вадим, черт возьми!!!
Я уже знал, что ответа не будет.
Следы подходили к пролому в куполе, но и от пролома тянулись две цепочки, и уже ясно было, что так будет и дальше. Началось то, о чем Вадим предупреждал и о чем я смутно догадывался.
Внутри купола было темно. Пыльный луч не столько освещал помещение, сколько мешал хоть что-то увидеть. Впрочем, кроме песка, там не было ничего. И я пошел по следам, чтобы хоть куда-то идти.
Уже начало темнеть, когда я наткнулся на нечто, представляющее интерес.
Чуть в стороне от основных развалин стояла башня – как и все здесь, в песке по плечи. Коническая крыша ее, собранная из лавовых плиток, имела нечто вроде слухового окна – и от этого окна внутрь башни спускалась винтовая лестница. Слабый запах плесени поднимался оттуда. А где плесень, там сырость, а где сырость, там (не исключено, что) вода. Терять мне было, в общем-то, нечего. Я забрался внутрь, постоял на ступеньке – каменном брусе, вмурованном в стену, – дождался, когда привыкнут к полумраку глаза…
И стал спускаться.
СТАС
Салон «стрижа» рассчитан на четверых, но набилось в него девять человек: помимо Али, Горбовского и Максима, еще четверо прогрессоров, врач и кибератор. Кибератор и вел машину – на небольшой высоте, в тропопаузе. Облака казались снежным полем. Несколько раз в опасной близости пролетали гусачки и лязгуны, и автопилот бросал машину в стороны так резко, что Алю вдавливало в твердого, как кость, Горбовского. Он пытался как-то смягчить эти толчки…