Чтение онлайн

– Массачусетскую?

– Совершенно верно. Именно ее, родную. Собрали, запрограммировали, запустили. Функции: сбор всей формализованной информации. С целью: всем сделать хорошо. Ну, а по мелочам – управление погодой, транспортом, и так далее… Вы спросите: почему не сеть, не что-то попроще? Зачем такого монстра отгрохали? Ответ: чтобы полностью исключить возможность перехвата управления. Мотивы понятны.

– И что же помешало возложить на ее плечи это бремя?

– Ничто. – Сикорски посмотрел на меня как-то по-птичьи, боком. – Машина работает. Уже больше пятидесяти лет.

– Как – работает? Ведь известно же… – я осекся. Я все понял.

– Машина работает. Более того, она создана так, что перехватить у нее управление могут только все шестнадцать гипногенистов одновременно, если соберутся за пультом. Этого не происходило никогда.

– Значит, машина работает… и вторгнуться в ее работу нельзя? И – проконтролировать нельзя?

– В общем, да. Только косвенными способами.

– Например?

– Ну, самое главное… Стас, сколько сейчас на Земле людей?

– С Системой?

– Ну да. С Системой, с Периферией… Сколько насчитывает наше племя?

– По последним данным – пятнадцать и тридцать шесть сотых миллиарда.

– Да. И это все знают. И люди должны умирать время от времени, да? Их кремируют, пепел ссыпают в такие урночки… Я собрал данные по производству этих урночек. Так вот, судя по этим данным, на Земле и в Системе сейчас живет около одного миллиарда человек.

– Что?

– Один миллиард. Один, а не пятнадцать. Но мы знаем, что пятнадцать. И живем так, как будто бы – пятнадцать… – он закашлялся. – Ошибки нет, Стас. Данные проверены перекрестно. Расхождение на порядок как минимум.

– И это значит…

Порыв ледяного ветра налетел, ударил в лицо. Мелкая водяная пыль…

– Это значит только одно: машина поняла задачу по-своему, по-машинному. И по-своему ее исполнила. Получив результат. Человечество похудело, совершенно этого не заметив. Вписалось наконец в экосферу. И – без катастроф, без горя…

– То есть – как? Ведь получается – уничтожено четырнадцать миллиардов?..

– Может быть, и уничтожено. А может быть, и нет. Про планету Надежда вы знаете? Пример грубой, провальной работы. В нашем случае – работа тонкая, мастерская…

– То есть – вы… как бы сказать… – одобряете все это?

– Разве важно, как я к чему-то отношусь? По большому счету, это не интересует даже меня самого.

– А вам не кажется, что это имело бы смысл прекратить? – спросил я.

– Не знаю. Ведь идет постоянное облучение. Снимите его – и наступит глобальный шок. У вас, как я знаю, психическая резистентность очень высокая. Но и вам, наверное, будет не по себе, когда вы сможете смотреть на мир новыми глазами…

– Он что – слишком отличается?

– Формально – нет. Но впечатление от него совсем другое.

– И все-таки: не решит ли машина, что нас может быть еще меньше? Или что мы должны стать пониже ростом? Отпустить хвосты? Жить под водой?

– Вполне возможно. И тогда мы будем жить под водой. Боюсь, что сейчас гораздо опаснее – с точки зрения сохранения того, что мы имеем… что от нас осталось… – это менять способ существования. Древние говорили: «Не навреди».

– Но ведь машина не вечна. Рано или поздно она придет в негодность, разрушится…

– Попробуйте поговорить об этом с Бромбергом. В конце концов, он – один из…

– Бромберг?!

– Да. Старый Айзек Бромберг. Жизнь положивший на…

И тут раздался сигнал вызова. Сикорски недовольно махнул в сторону экрана, но тот уже осветился.

– Экселенц! – почти крикнул появившийся человек. – Мы раскопали, что произошло с Абалкиным! Раскопали до конца… – Тут он увидел меня. Глаза его распахнулись. Светлые холодные глаза.

– Очень хорошо, Максим, – сказал Сикорски. – Я доволен. Но стоит ли врываться без предупреждения?

– Да, Экселенц. Не стоит. Стас, вы?..

– Со мной пока все в порядке, – сказал я. – Мы беседуем о жизни.

АЛЯ

Все самое главное приходило к ней в полудреме.

…она знала откуда-то, что просто глазами увидит это иначе, не так, как сейчас: изумрудный песок, черные волны, иссиня-серый айсберг вдали. Волны ворошили сероватые льдинки, шугу, прибитую к берегу. Это значит – лето. Она стояла, широко расставив ноги, и смотрела вдаль. Громадная оранжевая туша лежала, полузарывшись в песок. Торчала вверх очень человеческая, но чересчур огромная рука. По белому, с лиловатыми и желтоватыми пятнами небу ползла цепочка багровых огоньков. Стоило мне захотеть, и черные воды расступятся передо мной, открывая дорогу в таинственную бездну. Там мой дом, мой истинный дом. И в горах. И за болотами, в глубоких расселинах, откуда восходят дымы, пахнущие целебно. Я никого никогда сюда не пущу, я сделаю так, что пришедшие забудут дорогу. Но мне тоскливо без них, и я творю их перед собой из остатков воображения. Темный город возникает на пляже, и волны обтекают его, не смывая. Тонкий звук поднимается кверху, к небу, зажигая концентрические кольца…

Аля очнулась и, вскочив, осмотрелась. Все было слишком просто, чтобы казаться ужасным.

Пустые стулья стояли неровным полукружием, как бы беседуя. В открытые окна влетали голоса. Доносились удары мяча, невнятные механические звуки и электрические потрескивания.

Вошел Горбовский, по-прежнему озабоченный. Сел на стул верхом, посмотрел на Алю, вздохнул и покачал головой.

– Нашелся наш Стас, – сказал он. – Только не знаю, хорошо ли это…

– Где он? – быстро спросила Аля.

– На Земле. У Сикорски.

– А кто такой Сикорски?

– Неужели не знаете? Это была громкая история.

– Первый раз… – она замолчала. Внутри лопнул пузырек. – Знаю. Да. Все знаю. Но – зачем он Стасу?

Горбовский пожал плечами.

– Мы безнадежно опаздываем… главным образом – вот здесь, – он дотронулся до лба. – А кроме того – некий паралич воли…

– Паралич волн, – повторила Аля. – Жалко.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Горбовский. – В такой переделке побывали.

– Не знаю. Никак не чувствую. Еще не прожгло.