Чтение онлайн

И все-таки я не мог понять до конца…

— А вы говорили, что переводчицу Ермолину подозревали, помните?

— Как не помнить, — усмехнулась баба Лиза. — Ты чай-то пей, остал ведь уже. — И я спохватился, что так и сижу, застыв с чашкой. — Как не подозревать, когда Кондрат ее мужу покойному родным дядькой был?

«Скоро за мной придут, сколько и где бы я ни пряталась, и я не скажу ни слова в свое оправдание, потому что моя вина. Я готова принять наказание, я не смогла никого спасти...» — вспомнил я.

— А что с этим Кондратом случилось? — вырвалось у меня.

— Погиб он, — спокойно сказала баба Лиза. — В бою и погиб. Он же был одноногий. Наши отходили в лес, а он понимал, что их только задержит. На засаду они тогда, кажется, нарвались.

Я сосредоточенно думал. Все больше фактов, пусть больше и похожих на слухи, говорили о том, что переводчица Ермолина была партизанкой, и дядя ее покойного мужа в самом деле оставался единственным, кто мог это подтвердить. «Нет никого, кто вступился бы за меня, и нет никого, кто сказал бы правду, поэтому я буду молчать, пусть меня давит только лишь презрение, но не вина. Я вынесу ненависть, я не вынесу лжи». Не о Кондрате ли она писала Заюшке? И ведь если подумать, то сведений у нее в самом деле могло быть куда больше, чем у простого карателя, и каких сведений, ведь она понимала все, что говорят фашисты между собой.

— А с Ермолиной что потом стало?

Я был готов получить ответ, хотя и догадывался, что он очевиден.

— Да ничего. Как немцы стали уходить, она здесь осталась. Заперлась в своем доме, а потом исчезла. Сбежала. Никто и не видел, как. Ушла, наверное, незамеченной, пока наши не появились. Думаю, немцам она была уже не нужна.

Я еще помнил про пропавшую икону, пусть голова моя и была уже на грани взрыва.

— А в доме ее что-нибудь осталось?

— Да что там останется? — удивилась баба Лиза. — Как поняли, что ее нет, в дом сразу наши-то прибежали. Нет, ничего. Как у всех. Не больно-то она нажилась на фрицевских харчах.

Это ничего не доказывало: Ермолина могла сбежать с единственной ценной вещью. Но куда она ее дела потом? Закопала? Далеко она с этой иконой уйти не могла, а копать где-то рядом было рискованно: могли заметить, могли найти. Продала? Но кому?

Баба Лиза встала, потянулась. Будто стряхнула с себя воспоминания и снова помолодела, став боевой и крепенькой бабушкой. Но я был не готов закончить разговор, как бы ни чувствовал себя при этом неловко.

— А потом Ермолина вернулась, да? После войны?

— Да уже при Горбачеве, — махнула рукой баба Лиза. — Так и жила одиночкой, мы ее почти и не видели. А и кто остался-то, одни старики, в войну я из них самой старшей была, прочие ничего не помнили. Пойду я на боковую, — объявила она. — И то с тобой припозднилась, завтра бы не проспать.

— Простите, — искренне сказал я. — Я больше не буду так сильно… задерживаться. Только еще один вопрос… Про Серафима. С ним что стало?

— А! — воскликнула баба Лиза. — Ты чашку-то тогда сам убери, куда, уже знаешь. Серафима свои же и застрелили. Немцы то есть. Новый комендант приехал — и его того. Вызвал к себе, а потом Серафима вперед ногами и вынесли. Что уж там комендант узнал про него, от кого — неизвестно.

— А почему решили, что Серафим и есть партизанский связной? — с сомнением спросил я. — Ну, то есть… О нем кто-то знал, кроме Кондрата?

— А как же. После войны и сказали, что от немцев прямо из комендатуры на связь выходили. Иди спать. Доброй ночи.

И баба Лиза ушла, а я, убрав со стола чашку и отважившись вымыть ее в ледяной воде, отправился к себе.

Окно в моей комнате было открыто, на свет тотчас налетели мошки и ночные бабочки, но я не возражал. Я спокойно разделся, юркнул под одеяло, только сейчас поняв, как сильно устал за этот бесконечный день. И все равно я лежал и думал.

О переводчице Ермолиной и карателе Серафиме. Были ли они связаны с партизанами? Это было вполне возможно, как возможно и то, что они оба честно работали на фашистов и не помышляли о помощи нашим. О Зое и ее малышке. Баба Лиза не сказала, что стало с ее мужем, но я предполагал, что он погиб на фронте. А что стало потом с ней самой?

Я думал об Иване и Фоме. Что у них на уме? При чем тут иконы, которые я отдал в церковь? Потом я вспомнил еще кое-что и обругал себя за забывчивость: баба Лиза упоминала, что дом старухи Ермолиной горел дважды после того, как она вернулась. Значит, эти иконы никак не могли появиться там до второго пожара. Но откуда они тогда взялись? И в самом ли деле их не видел Фома?

А может, Фома вообще нашел эти письма в другом доме?

Меня как подбросило. Да с чего я вообще вообразил, что Фома был именно в моем доме? Он ведь этого не сказал. Он даже не назвал мне деревню! Она могла быть совершенно заброшенной, но я решил, что раз у него оказались письма Ермолиной, то и дом был мой, но это ведь абсолютная ерунда! Только то, что дверь дома была открыта, а петли смазаны? Но это мог сделать кто угодно, не обязательно Фома!

Я хотел было уже встать и срочно, сию же минуту, не медля, отправиться в старый дом. И там уже до конца разобраться, что к чему. Хотя бы — сколько смогу. И я даже сел на кровати, и вдруг увидел, что на стуле возле стены, на том самом, на котором сидела баба Лиза, когда утром рассказывала мне начало этой истории, сидит молодая девушка.

Та самая, с фотографии. Погибшая внучка бабы Лизы.

Я моргнул. Страшно мне почему-то не было, только любопытно.

— Эй, — позвал я. — Зачем ты пришла?

Она не ответила, только покачала головой и улыбнулась.

— Как тебя зовут? Ты прости, я у бабушки твоей не спросил…

Она продолжала молчать. Лицо у нее было грустным.

— Послушай… может, тебе не нравится, что я в этой комнате? Да? Я должен был догадаться… Я ничего здесь не трону, честно. Обещаю. Я… — Я чувствовал себя очень неловко: мне раньше не доводилось общаться с призраками. А сегодня их на мою долю оказалось даже с избытком. — Я даже уехать хотел, — признался я и понял, что это тоже не ложь. — Просто теперь мне кажется, что я обязательно должен кое-что выяснить. Просто обязан. Возможно, случилась ошибка… Я не уверен, но вдруг. Я обещаю, я выясню — и сразу уеду. Клянусь.

Она встала, и на меня вдруг повеяло холодом. Девушка медленно приближалась ко мне, окутанная странным свечением — так в свете белого фонаря вьется зимой мелкий снег.

— Мне нужно… — начал я, и язык у меня закоченел от мороза. Девушка стояла уже совсем близко, только руку протяни, и я испугался, смертельно испугался, что вот сейчас услышу ее голос. Я что-то забормотал, залепетал в свое оправдание, а она смотрела на меня безжизненными, немигающими глазами, и губы ее начали приоткрываться.