Чтение онлайн

Есть такие места на земле, где история не наступает. Куда она почти никогда не приходит. Только время от времени, наливаясь злобой, протискивается между небом, землей, лесом, дорожной пылью, навозом. Только время от времени она проливается кровавым дождем, чтобы, не справившись с рассветами, утренними дойками, наглыми курами, запахом сена, снова уйти и оставить все как есть. Как было сто лет назад. И как двести. Там, в этих местах, спасались первые христиане, последние римляне, там растворялись восставшие рабы и изгнанные аристократы, там обретали надежду пропавшие без вести всех войн и всех стран.

Там, где нет истории, живут люди.

Вечером двадцать четвертого Зоряна рассказала Костику о своих родителях и спросила: “А кто были твои?”. “Снег”, — сказал Костик.

Мама, уютная, маленькая, красивая, лежала в снегу. Костик нашел ее первым, рано утром, когда Люули, уставшая от ночных поисков, задремала прямо за кухонным столом. Костик вышел на улицу и увидел ее сразу. Мама лежала, подперев щеку кулачком. Она была без шапки. И белый-белый снег сделал седыми ее темные, почти черные волосы. Костик присел на корточки, а когда ноги устали, прилег. Снег был мягкий и почти не холодный. Костик обнял маму и закрыл глаза.

Расскажи маме сказку. Спой маме песню. Мама измучилась. Мама хочет спать.

“Это только в твоем докладе Офелия превращается в Герду. В моем она напивается до полного бесчувствия и забывает, что ей надо бы еще пожить!” — сказал Костик.

“У меня был хороший доклад!” — обиделась Зоряна.

Двадцать пятого июня они не разговаривали целый день. Вечером Костик учил Эрвина делать килью, а Зоряна слушала плеер и не ходила на вечернюю дойку.

Двадцать шестого…

“Двадцать шестого ты наконец это…? — не выдержал Алик. — Давай ближе к телу. Исповедей онанистов я наслушался еще в школе”. Бабка Люули зашла на кухню и отвесила Алику затрещину. “Я его, между прочим, спасаю”, — обиделся тот.

Двадцать шестого приехала Кристина, дочь Эрвина и Сабины. Зоряна села в ее “Рено”. И они вместе уехали в город, за покупками.

Костик думал, что Зоряна не вернется. Но она вернулась ближе к полуночи, зашла в их комнату и села в ногах: “Давай ты покажешь мне свой фургон”. Зоряна потащила на себя простыню, и голый Костик пытался прикрыть руками то, чего никогда не стеснялся. “Я хочу на тебе жениться”, — строго сказал Костик. “Конечно, обязательно, — засмеялась Зоряна. — Начнем прямо сейчас…”

Двадцать седьмого Эрвин выдал Костику зарплату за неделю. За вычетом еды, электричества, воды и стоимости аренды комнаты в гостевом доме.

“Это слезы, а не деньги”, — сказала Зоряна и объявила лежачую забастовку. Костик присоединился к ней, а отсоединился только следующим утром.

Двадцать восьмого вся ферма была на ушах. Готовились отметить день рождения Кристины. Костик чистил картошку, резал капусту, помешивал мучной соус, мариновал мясо для барбекю, взбивал сливки и вышивал крестиком. Зоряна вышивала поздравление для Кристины. И Костик, конечно, должен был принять в этом участие.

Подарок от двоих. К вечеру приехали друзья Кристины и слопали все в полчаса. В другие полчаса все напились и решили идти на озеро, чтобы купаться голыми.

Над озером поднимался пар. Люули водила Костика к таким озерам. Только у Люули они были маленькими, как будто разбрызганными кем-то сверху, а это было большое, ухоженное, как бассейн с подогревом. Гости Кристины дурачились. И Зоряна тоже: смеялась, брызгалась, ныряла. Ее короткие темные волосы быстро сохли и вставали ежиком, иголки которого впивались в ладони Костика. На минуту-другую она усаживалась рядом и громко сопела, уткнув нос в его плечо. Она оттягивала резинку Костиковых трусов, щипалась и, напевая “shape of my heart”, убегала в воду.

Костик и Эрвин обсуждали проблему разведения страусов. Эрвин считал, что мясо страусов будет вскоре есть весь мир. Костику страусов было страшно жалко.

Праздник завершился на рассвете. Но Эрвин сказал Костику, что следующую забастовку ему запрещает профсоюз. Костик и Эрвин позавтракали и уехали в поле.

Вечером двадцать девятого Костик очень хотел спать. Сабина сказала, чтобы он ложился. Сабина сказала, что девочки уехали в ночной клуб. Сабина сказала, что до утра Костика никто не потревожит. И улыбнулась.

Утром тридцатого Костик проснулся и вместо Зоряны увидел конверт.

В конверте лежал билет до Санкт-Петербурга с новой датой вылета. Старый билет с новой датой: второе июля.

Пять тысяч шиллингов с портретом Моцарта. Очень красивая бумажка. Костик, имевший дело только с долларами и “слезами” от Эрвина, никогда такой не видел.

Листок в клеточку. “Желим поново виде фургон. Я обязательно приеду его посмотреть”.

Мардж — сука.

Бабка Люули сказала: “Если бы она осталась с тобой, я бы осталась без тебя. Да?”. “Да, — сказал Костик. — Но это не специально. Я не думал об этом”. “Правильно, — сказала Люули и поцеловала Костика в макушку. — Все правильно”.

Два месяца он думал о том, как вернуть Зоряне деньги. К сентябрю — запил. Буйствовал. Хотел выбросить компьютер, модем, монитор. Успел только растоптать мышь, утопить в ведре клавиатуру и разбить о стену мобильный телефон. Подачки Мардж. Подарки Андреа. Грантовый набор российского ученого. Люули телеграммой вызвала Алика. Алик приехал и прожил с ними две недели. С Аликом Костик не разговаривал. Только сам с собой.

В ноябре Костик завязал и задним числом оформил больничный. В декабре отметил тридцатилетие. Не пил. Вместо него напился Яша. Жаловался на жизнь, на Олю, на тещу, на лыжи, которые “эта семейка” навострила в Финляндию, на отсутствие наследника, дерева и дома. Костик сказал ему в утешение: “Та же фигня”.

В начале две тысячи второго случилось страшное. Шиллинговый Моцарт утратил смысл. Костик рванул в Питер — менять. Но в двух банках ему отказали: евро еще не пришли, а в третьем сказали: “Дураков нет. Подтирайтесь теперь своим Моцартом или езжайте в Австрию и тратьте с богом”. Это было необидно, но странно. Костиковы часы остановились, а все другие продолжали тикать. Идти. Зачем-то идти, наматывая круги по циферблатам. Чужое время стало похожим на одинокого пони, который бесплатно катает на себе детей и взрослых.