Чтение онлайн

Этим утром, в той жизни, я решила прыгнуть. Поверить в эту любовь. Довериться судьбе. Я понятия не имела, что Алек не сможет меня поймать. Смех Бенни доносится из-за закрытой двери моей спальни. Я втягиваю воздух от лёгкого, позвякивающего звука. В моё время Бенни давно умер вместе с остальными членами моей семьи, но здесь, в этот день, он просто ребёнок, у которого впереди полная жизнь.

Моя дверь внезапно открывается. Мать заполняет дверной проём, выглядя целой и здоровой, с розовой кожей, шелковистыми волосами и пухлыми щеками — совсем не похожая на труп, который я видела в своих кошмарах. Она смотрит на меня сверху вниз со смесью раздражения и веселья.

— Всё ещё в постели в этот час?

— Который сейчас час? — спрашиваю я, мой голос хриплый, сердце болит при виде её.

— Половина десятого, — отвечает она, подходит к шкафу и роется в моих платьях.

Я уже знаю, какое из них она выберет.

— Думаю, белое кружево с голубой лентой выглядит подходящим для встречи с организатором свадьбы. Ты не согласна?

Я киваю, поднимаясь с кровати.

Мама протягивает мне платье.

— Поторопись, — говорит она. — Твой завтрак стынет.

Я жду, пока она выйдет из комнаты, закрыв за собой дверь, затем наливаю воду из кувшина в таз и умываюсь.

Затем я расчесываю волосы. Прошло более ста лет — или шестнадцати лет, в зависимости от того, как вы на это смотрите, — с тех пор, как я скручивала и собирала волосы в такой сложный пучок на макушке, но мои руки выполняют движения так, как будто времени не прошло. Затем я переодеваюсь в платье, аккуратно завязываю ленту вокруг талии. Затем, не задумываясь, я щипаю себя за щёки и кусаю губы, чтобы придать им немного цвета.

Вы можете забрать девушку из эдвардианской эпохи, но вы не можете забрать эдвардианскую эпоху из девушки.

Бенни заканчивает свой завтрак из тостов и фруктового варенья, когда я вхожу в гостиную, его прыгающие светлые кудри мерцают на солнце, как золотые нити.

— Бенни.

Его имя — едва слышный вздох на моих губах, но он всё равно смотрит на меня. И хотя он никак не мог знать, что прошла целая жизнь с тех пор, как я видела его в последний раз, или, что в моих снах он был всего лишь гниющим трупом, он отталкивается от маленького столика, бежит ко мне и обнимает меня за талию.

Я обхватываю руками его хрупкое тело.

— Доброе утро, — говорю я, слёзы жгут мне глаза.

— Доброе утро, — радостно говорит он, глядя на меня с улыбкой и ямочками на щеках, которые я так люблю. — Мы с няней собираемся на пляж. Хочешь пойти?

Я смаргиваю слёзы, прежде чем они успевают пролиться.

— Я бы с удовольствием, но у нас с мамой уже есть планы.

И хотя я знаю, что этого не произойдёт, даже если это разбивает мне сердце, я говорю то же самое, что сказала ему более века назад:

— Завтра?

Он кивает.

— Завтра.

Мадлен прогоняет его в комнату, чтобы он переоделся в купальный костюм. Я смотрю, как он уходит, кудри подпрыгивают во все стороны.

Мама настороженно смотрит на меня.

— Ты странно ведёшь себя сегодня утром, — замечает она. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Я чувствую себя прекрасно, мама, — отвечаю я, сажусь за стол и тянусь за булочкой.

Я должна сохранять спокойствие и не позволять ничему из этого влиять на меня. Я не могу дать маме повод изменить наше сегодняшнее расписание. Всё должно оставаться точно таким же, если наш план сработает.

* * *

Следуя за организатором мероприятий отеля по внутреннему двору, когда она описывает своё видение нашего свадебного завтрака, просто сюрреалистично. Не потому, что я помню каждую деталь, от предложенных цветочных композиций до костяного фарфора с монограммой, что я и делаю, а потому, что помню чувство клаустрофобии, которое возникало у меня каждый раз, когда планировщик говорил о дне моей свадьбы, беспокойство, которое угрожало задушить меня за моей хорошо отработанной улыбкой.

Но сегодня утром всё было по-другому. Этим утром я знала, что собираюсь сбежать с Алеком в полночь, оставив всё это позади, и я нервничала по совершенно другой причине — задавалась вопросом, сработает ли это, считала часы до того, как мы сможем быть вместе, молилась, чтобы на рассвете я стала миссис Алек Петров.

Теперь я волнуюсь и нервничаю по тем же причинам, только на этот раз наш план изменился, и я знаю, что нас ждёт, если мы потерпим неудачу.

— Почему ты ёрзаешь? — мама спрашивает меня, едва шевеля губами, когда планировщик показывает нам макет стола, покрытого белоснежной скатертью, с полностью белой цветочной композицией, украшенной жемчугом в центре. — Тебе нужно быть где-то ещё?

— Нет, — шепчу я в ответ. — Прости.

Я сосредотачиваюсь всеми фибрами своего существа на том, чтобы оставаться неподвижной на протяжении всей встречи, даже когда в моей голове проносится миллион вопросов.

Будет ли Лон по-прежнему играть в гольф сегодня днём, надеясь, что день сложится точно так же, как это было столетие назад?

Смог ли Алек заполучить машину, чтобы отвезти нас в Саванну?

Увижу ли я когда-нибудь своего отца снова?

В половине двенадцатого мы с мамой думаем о планировщике и направляемся в вестибюль. Комната переполнена лицами, некоторые из них знакомы, некоторые нет. Наверху старые летучие мыши сидят в своих креслах вдоль галереи второго этажа, наблюдая за жизнью, разыгрывающейся под ними. Я прищуриваюсь, глядя на них, задаваясь вопросом, рассказали ли они уже Лону об Алеке и мне. У меня уходят все силы, чтобы не показать им средний палец, когда я прохожу мимо.

Вместо этого я бросаю взгляд вперёд, игнорируя их. И затем — у меня перехватывает дыхание — вот он, шагает ко мне в той же униформе коридорного, что была на нём в первый день нашей встречи.

Алек.

Он не встречается со мной взглядом, и я быстро отвожу от него глаза. Но он проходит достаточно близко, чтобы вложить мне в руку записку. Я скрываю это от мамы, пока мы не сядем в столовой, и она не займётся меню обеда. Спрятав бумагу под скатертью, я читаю слова, наспех нацарапанные на ней.