Чтение онлайн

— Где ты была? — спросила Ася.

— По берегу шаталась, зарю встречала.

Космач потянулся к Славкиному сахару, она звонко щелкнула его ложкой по лбу, захохотала. Уходя с Петровичем в маршрут, весело крикнула:

— Хлеб казенный не зря едим!

Ася радовалась за сестру, но не могла понять, что случилось.

И на другое утро Славка опять выскользнула из палатки в рассветные сумерки, опередив Петровича. Ася настороженно приподнялась. Но не слышала она скрежета прибрежной гальки, шепота, хлюпанья и стука весел.

И опять Ася подозрительно спросила за завтраком:

— Где ты была?

— Окуней ловила, грибы солила, цветы собирала, ноги разминала, — Славка засмеялась, закинула голову, показав полную, загорелую шею.

И на третье утро опять плеснули весла и лодка скользнула под нависшие ветви. Они мели по головам, взлохмачивали волосы. Прозрачный месяц таял в лучах солнца. Барабанил трехпалый, черно-пестрый дятел в золотистой шапочке.

Чара, балуясь, подмывала деревья, и они валились на воду, но все еще цеплялись за берег корнями, а река трепала их за зеленые космы, тянула, что есть силы, озоровала.

Под эти лежачие деревья и спрятали лодку, а сами сели в кустах на прохладный песок. Перед ними был узкий, длинный остров, заросший ольхой. За островом неслась река, а здесь остекленела тихая протока, розовая от зари. Взбулькивали рыбки, по стеклу разбегались круги. Сидели обнявшись, набросив на себя один плащ. За островом, на том берегу плотно сомкнулась тайга.

Славка что-то хотела сказать, но вдруг припала к Колоколову. За островом закричали ровно бы гуси, но только голоса эти были ниже, мощнее и музыкальней, словно проводили смычком по самым толстым и звучно поющим струнам виолончели.

Не успела Славка спросить, что это, как из-за острова взмыла огромная белая птица. Прекрасны были ее размахнувшиеся крылья. За ней, тоже поражая медленно машущими крыльями, выплыло еще несколько птиц.

— Лебеди! — шепнул Колоколов.

Птицы на розовой воде сияющего плеса чуть колыхались большими комьями снега. От них расходились круги. Розовая вода бросала отсвет, и царственные лебеди тоже слегка розовели.

У Славки глаза были испуганно восхищенные.

Вот пара лебедей, гордо изогнув змеино-гибкие шеи, подплыла к деревьям, что легли на воду, и стала щипать листья. Два других лебедя скользили к острову, скользили беззвучно и невесомо, как пена. Казалось, они плыли, не шевеля лапами. Просто их несло желание отведать свежей травы на бережке. Два других, перевившись шеями, чистили друг другу перья. А на середине протоки самый крупный и величавый лебедь-вожак вонзил в воду длинную шею и размахнул крылья, звонко ударил ими по воде, еще и еще раз ударил, и посыпался сверкающий ливень сначала вверх, потом на спину лебедя. Славка и Анатолий сидели обнявшись. Заря смотрела на них, тайга укрывала их, звонкая зарничка пела им.

Славка задела куст, ветка хрупнула, и лебеди все как один подняли головы, замерли. И тут в тишине протоки невидимый смычок ударил по самой толстой струне, и она пропела низко, звучно и печально. Лебеди взбросили крылья, с которых посыпались капли, и, тревожно крича, улетели за остров.

Славке показалось, что она и не дышала все это время, что она слушала какую-то смутную музыку. В ушах все еще звучала виолончель.

— А ты знаешь, как лебеденок отправляется в первое путешествие по воде? — спросил Анатолий. — Он сидит под крылом матери. Высунет головенку и глазеет, а мать плывет.

— Сколько же всего на земле, — задумчиво проговорила Славка. — Я никогда не забуду это лебединое утро.

Она откинула голову, и он поцеловал ее шею. Долго смотрел ей в глаза.

— Мне без тебя не жить.

— Если ты это сам себе скажешь через год — я вернусь, — проговорила Славка, обдавая его лицо теплым дыханием. — И если я сама себе это скажу — я вернусь.

Протока из розовой стала солнечно-пятнистой.

— Пора, — прошептала Славка.

— Я через три дня ухожу в Чапо.

— Как много еще! Целых три утра наших и целых три вечера!

И все-таки эти дни, пожалуй, оказались лучшими в жизни Анатолия Колоколова. Он был один, но он не был одинок. Его окружали кипящая на перекатах река, что порой неслась потоком сияния, гуси на песчаных косах, солнечные елани с дикими козами, лунный свет, сочившийся в лесную темноту, пахнущая соснами тишина, глухой мрак у костров. В последнее время все это было его жизнью. В ней теплились лучики надежды, вскипало нетерпение.

Руки хватались за весла, бурлила вода, лодка уносилась в поток сияния. Колоколов пробивался к заветной встрече.

Да что значит для молодости сто, двести километров по течению?

Он ночевал на песчаных отмелях, он смотрел радостные и страшные сны в лодке, привязанной к упавшему на воду дереву. И всю ночь под ухом хлюпала вода, всю ночь она, как люльку, колыхала его лодку.

Его ночные костры спускались все ниже и ниже по извилистой реке, и по их движению видно было, как он приближался к протоке с лебедями. И за то, что он пробивался к Славке, Чара поила его хрустальной водой, тайга угощала рябчиками, земля одаривала лунными ночами и серебряными дорожками на реке, небо стряхивало ему звезды и разжигало зори.

А Колоколов был беден, как бывает бедна молодость. Он мог в ответ этому лесному краю подарить только свою любовь.

И вот теперь последний костер его горел на берегу тихой протоки, где плавало несколько белых лебединых перьев.

Пройдут три дня, и костры его двинутся вверх по реке.

И кто знает, какие это будут костры?

Костры радости или костры горя?

А в общем в двадцать четыре года, когда глаза ярки и зорки, а тело стремительно и ловко, — душа больше радуется и надеется, чем унывает и отчаивается. Что-то заставляло его верить, что Славка не уплывет на корабле, а умчится с ним на оленях. Он ясно чувствовал ее смятение, а уж если человек заколебался, то не так-то трудно увлечь его на свою тропу...

Он с хрустом потянулся.

Восторженно верещали птицы.

По земле ползала рваная тень дерева.

Клетчатая рубашка полетела на куст, брюки на ветку сосны, и бронзовое, поджарое тело веретеном вонзилось в воду. Видно было, как оно буравило прозрачную, текучую толщу. За ним на поверхности тропкой вздувались и лопались пузыри.

Колоколов подплыл к лебединому перу, посмотрел на берег.

К воде лохматой ратью теснился лес в лешачьих космах седого мха.

Колоколов вспомнил, что прошлым летом вокруг Чапо безжалостно вырубили такие же заросли.