Чтение онлайн

В палатке зазвенела гитара. Космач запел:

Слабая улыбка шевельнула Асины губы. Раскатисто и мягко засмеялась Славка, бросила в Колоколова сосновой шишкой.

— О господи, — где-то за костром вздохнула Максимовна.

— Да, встречи бывают на всю жизнь, — согласилась Ася. — Вот вы — на всю жизнь.

Лева насторожился.

— Разве можно забыть, как вы на вокзале подошли к нам...

Чемизов потер грудь, точно у него заболело сердце. Из костра стрельнуло, уголек прочертил над Левой огненную дугу, упал за спиной.

— А дорога... Ваши стихи... Ваши букеты на каждом вокзале... Их приносил проводник, а вы притворно удивлялись...

Лева засмеялся. Из клубов дыма выступило бородатое лицо Грузинцева. Ася повернулась к нему, посмотрела в дым. Запахло вспыхнувшей сосновой хвоей.

— Этого же не забыть!

— И только?

— Скоро мы уедем. И начнется у нас новая жизнь. А вам мы всегда будем говорить спасибо. И вспоминать вас.

— И только? — опять спросил Чемизов, и опять Ася не услыхала.

«Зачем я приехал сюда? — подумал Лева. — Приехал — уехал, вот и весь сказ».

— Мы тогда говорили по телефону... Журавли и гуси вам передавали привет? — спросил он.

— Они всю ночь летели и кричали... Было темно, и валил снег... Вот и это вспомню где-нибудь на Ревущих широтах, стоя на палубе...

Захотелось сжать ей руку, попросить: «Не уплывайте! Почему мы все уплываем друг от друга? Я некрасивый, в очках. Я никогда не смогу быть вашим капитаном».

— А вы могли бы представить меня капитаном? — спросил он вдруг тревожно и настойчиво. — Я могу быть капитаном?

— Пишите лучше стихи о капитанах, — ласково попросила Ася.

И Чемизову захотелось немедленно уехать.

Над гольцами сияла луна. Он увидел ярко-белое облако ниже вершин, другое, третье. Потом понял: на гольцах сияли снега.

И тут он подумал, что не зря приехал. Эти облачно-белые снега при луне и красные, пахнущие земляникой пальцы Аси — ради этого стоило приехать.

Чемизов почувствовал себя уверенней и даже красивей. Разговор с Асей и вообще все их встречи в жизни напоминали невидимый, но слышимый поток под камнями. Этот поток иногда показывал себя в сияющем бурливом оконце...

Чемизов затих. В душе его, как тень от пролетевшей птицы, пронеслись какие-то смутные стихи, вернее, ощущение этих стихов, что-то вроде бессловесного напева.

— Беру пробу раз, беру два — заколодило, — густо стелился бас Посохова.

— А если бы строить города, поселки, не вырубая тайгу? Как строился Ангарск? — горячился Колоколов. — На улицах, во дворах, в парках — всюду куски тайги!

— Это разумно.

— Пусть бы каждый город имел свое лицо. Например, всей стране Чита известна, как город лиственниц и багульника. Она вся утопает в лиственницах! А Иркутск, положим, город сосен, Красноярск — город елей, Новосибирск — город берез. И жить-то бы в таких городах было веселее. Ведь славится же Прага каштанами!

Пухлое облако всосало в свою утробу луну, весь блеск ее. Вокруг потемнело, а костер только и ждал того — сразу стал ярче.

Чемизову показалось, что его окликнул какой-то дорогой ему голос. Незаметно отошел от «посиделок», побрел к Чаре. Странное было ощущение: все, все в этот вечер потоком текло в душу. И вот она отяжелела, переполнилась, томится и просит: освободи! И что-то случилось у него важное: не то горькое, не то радостное...

Колоколову пора было уходить в Чапо. В последний вечер у костра Славка шепнула:

— В полночь, вон в том сосняке... Я должна сказать тебе что-то важное... Ты хочешь, чтобы я сказала тебе очень, очень важное?

— Хочу. — У Колоколова чуть-чуть задрожали пушистые ресницы, он уже понял, что она скажет ему.

И вот он пришел на этот склон сопки. Он лежал на спине, сунув руки под затылок.

Посыпался дождик, и тьма стала кромешной. Колоколов завернулся в плащ, закурил. До полуночи было еще сорок минут.

Сначала слышалось только шуршанье дождя, потом оно перешло в плотный шум. О стволы щелкали невидимые, крупные капли. Когда Анатолий включил фонарик, в узком и длинном луче сыпалось серебро.

Через несколько минут он услыхал журчанье и плеск. По песчаным руслам высохших потоков пошла вода. Колоколов посветил фонариком: рядом у подножия сосны, сердито урча, вода вгрызалась в песок и вымывала его из-под толстого корня. Скоро он повис в воздухе, как перекинутый мостик. С него ниспадала черная бахрома длинных, тонких веревочек-корней. А вода, расширяя и углубляя русло, уже бушевала, мчалась вниз, взбаламучивала песок и уносила его. Она тащила ветки, шишки. Вот вода уже стала рычать и реветь: образовался водопадик.

Длинный, яркий и будто твердый луч метался, рассекая тьму. Он то становился коротким, толстым и дымящимся, упираясь в сосну, то копьем уносился вдаль, бесконечно вытягиваясь, делаясь тоньше.

Яма расширялась, углублялась, потянулась по всему руслу, извилисто разрезая сопку. Уже бурлил, гудел двухметровый водопад, и над ним висел мостиком толстый корень с бахромой.

«Придет! Ее и дождь не остановит», — весело подумал Анатолий.

А дождь все усиливался, ручейки и малые потоки неслись в большой поток. С шумом летела вода с вершины сопки, хлюпали, отваливаясь, куски берега и растворялись в ней. Шагни в поток, и он собьет, закрутит, потащит. И все это совершалось в непроглядном мраке, среди пустынного леса и дождя.

Колоколов кутался в плащ, прижимался к толстой сосне. Он любил вот так подсматривать за тайнами природы.

И вдруг треснул выстрел, и красная ракета шипя взвилась во тьму и дождь, на миг озарила мокрые палатки и выбегающих людей.

Анатолий вспомнил: «У подножия сопки выгружено имущество буровиков». Он побежал к палаткам, бросил плащ с пиджаком под навес.

— В воде будь осторожней, а то собьет! — крикнул он Славке.

— Такую тумбу, как я, рычагами не своротишь!

Поток уже хлестал между ящиками, валил железные бочки с горючим.