Чтение онлайн

Славка развязала рюкзак, вытащила две баклажки с чаем и два больших бутерброда с маслом. Петрович извлек из кармана кулечек конфет, положил их перед Славкой. Он задумчиво взял бутерброд и покачал, как бы взвешивая его на ладони. Славка увидела, как лицо его вдруг постарело.

— Кусок хлеба, — проговорил он. — Вот кусок хлеба. Самое простое и самое благородное, что есть на земле: кусок хлеба. Куда там золоту до него! Без куска хлеба умирают. За время ленинградской блокады умерли моя жена и сынишка. У них не было вот этого куска хлеба.

И тут все в Петровиче стало понятно Славке. Она вспомнила его одиночество во тьме у костра.

Петрович отложил хлеб и медленно, не отрываясь, выпил всю фляжку.

— Что же вы... Ешьте! — сказала Славка.

— Не лезет в горло. — Он закурил.

И таким близким, родным показался ей этот человек, так захотелось сделать для него что-нибудь хорошее, сказать ему какие-нибудь необыкновенные слова, чтобы согреть его душу! Но Славка не знала, что сказать и что сделать. Она молчала, молчал и он.

Потом они пошли дальше среди темного лиственного древостоя. Молоток Петровича с треском дробил камни, пугая кабарожек в сиверах.

«Что же теперь будет? Куда мне?» — думала Славка. Она представила город, какое-то учреждение, какие-то комнаты, кабинеты, канцелярии. Нет, это немыслимо! После скитаний с геологами, после таежных троп, после мира полей и лесов, после всего, что здесь произошло, немыслимо сидеть в каком-то учреждении.

И тут она поняла, что прикипела всей душой к этой жизни, и это лето ей вовеки не забыть, не забыть и Петровича, и Космача, и Грузинцева, и палатки. Как она будет без них?

Славка растерянно посмотрела на сутулую спину легко идущего Петровича. С опушек на них рявкали невидимые косули.

Еще недавно она думала, что геологам вряд ли нравится их жизнь и что несут они ее как тяжкий крест. Но вот теперь, побродив с ними, она поняла, что геолог не может сидеть в кабинете. Это все равно, что вольную птицу держать в духоте городской квартиры. Она все будет тосковать о полете, о вершине кедра, о ветре в березах, о бурлящем ручье, о зарослях брусники.

Славка сказала об этом Петровичу. Он остановился, вытер со лба пот и ответил так:

— В апреле, когда пролетают над городом гуси, я не могу спать. Я готов все бросить и убежать вслед за ними. И если меня вместо поля затолкать в кабинет — это все равно, что затолкать в тюрьму.

И Славка поняла его. Месяцами жить лицом к лицу с таежными просторами, с цветами, со зверьем, с птицами, запахами лугов, со скалами, которые рассказывают о событиях, развернувшихся десятки миллионов лет назад, и вдруг вместо этого, вместо азарта поисков — стены, стол, писанина!

Нет, кто пошел тропой геолога, тому уже трудно свернуть с нее...

Иногда Ася в душе своей ловила смутное, непонятное беспокойство. Какая-то глухая тревога присосалась к сердцу. Ася прислушивалась к ней, старалась понять ее. И наконец из клубка мыслей и чувств выползло глазастым, омерзительным насекомым слово «смерть».

А на земле уже сверкал июль. Утиные выводки стали на крыло. Трава вошла в самую сочную пору. Ее пересыпали цветы и ягоды. На озерах и старицах плескались и гоготали разжиревшие гуси. На теплые плесы, посвистывая, шлепались шилохвости, им в ответ надрывисто крякали хохлатые чернети, крохали. В глухих протоках проносились на жировку табунки свиязей, чирков-клоктунов. В самый сияющий полдень еле слышно рокотали далекие грозы.

Максимовна приносила в липкой корзине обабки, волнушки и грузди. На ягодники прилетели глухари, приплелись жиреющие медведи.

Жизнь все громче подавала свой голос, и Асе как-то сразу опротивела мысль о смерти. Опять Асе казалось, что нет конца ее молодости и жизни... А когда далеко-далеко гремела гроза, сердце било в грудь: впереди мерещилось какое-то неописуемое счастье.

С новой силой вспыхнула тоска о море. Теперь Ася думала о нем каждый день. В свободные минуты с удовольствием перечитывала Новикова-Прибоя и Грина. И радостно чувствовала: ничто не может помешать ей доехать до моря. Пусть здесь останется Грузинцев, ее неоткрывшаяся легкая любовь, частица ее жизни, — она поплывет дальше. Ей снились корабли на горизонте и острова с пальмами. Она просыпалась, задыхаясь от радости, и долго лежала, прижимая к груди ладонь, чтобы успокоить расшумевшееся сердце.

Однажды в такую ночь она разбудила сестру и зашептала:

— Славка! Милая! Ведь нам уже пора укладывать рюкзаки. Мы не будем работать второй год. Может, и так примут. Пора уже ехать! Ты понимаешь, что до моря остались последние километры!

О палатку тихонько скреблась ветка, тихонько, будто бабочка крылышками, трещал о нее листок. В темноте палатки тоненько ныл комар. Нежно, лесной поляной пах невидимый букетик. В дырку пробился лунный лучик, уперся в бумажку на земле.

— Я тебе сказала: ни к какому морю я не поеду. Хватит с меня, я слышать о нем не могу, — прошептала Славка.

— У тебя это минутное. Не поддавайся. А то потом будешь волосы на себе рвать, — доказывала Ася. — Ты предаешь мечту. Ты нарушаешь клятву.

— А если я ошиблась? А если я не люблю море, — тайгу люблю. Я хочу быть геологом. Понимаешь ты или нет? Я нашла свое.

— Не ври! Ты хочешь жить около могилы! — воскликнула Ася. — Кому это нужно? Живым, мертвым?

— Не касайся этого!

— Ты безвольная. Раскисла: «Жизнь моя пропащая!» А ведь жизнь-то у тебя еще не начиналась!

— Черт с ней, с этой жизнью. Пусть и не начинается!

— Ты что это, девка, ополоумела? — раздался сонный голос Максимовны. — Ты не дури. Как это язык у тебя повернулся такое брякнуть о жизни? Да ее, милую, сто лет хлебай и все мало, и все вкусно.

Славка молчала. Ася тоже молчала. Она не могла смириться с тем, что теряет своего друга, спутника. Ей казалось, что, если Славка не поедет, она будет несчастной! И Ася переполнялась решимостью вырвать сестру из этой скрытой, озлобленной тоски. «Нет, я тебя из рук не выпущу», — упрямо думала она...