Вторжение
Шрифт:
— В стратегию вот ударился. Разрабатываю сражение, — рисовался он перед ней во всем — в манере держать себя то самонадеянно–гордо, то совсем униженно, и даже в разговоре о служебных делах.
Не раз в сердце Натальи закрадывалось сомнение, что есть в нем что–то неискреннее, поддельное. Но женское сердце отходчиво. Наталья хотела видеть в нем только доброе, красивое и даже порой невежливым, грубым поступкам старалась найти оправдание.
— Неужели стратегией увлекся? — простодушно спросила она, поворачивая к нему пылающее в отблесках огня лицо.
— Приказ на наступление готовлю. Только это между нами… — погрозил он пальцем. — Да, впрочем, ты же солдат, только, извиняюсь, как говорится, в юбке… Завтра наш полк будет брать Клин. Поддадим немцам жару.
— Ой, а чего же я расселась! — воскликнула Наталья и поднялась, чтобы уйти.
Завьялов шагнул к двери, наложил на петлю крючок. Он был упрям и, не повинуйся Наталья его воле, все равно не выпустил бы из землянки.
— Сядь. Я все–таки имею на тебя хоть какое–то право? полушутя–полусерьезно спросил он.
Наталье откровенно не хотелось выходить на холод и тащиться по снегу с волокушами, зная, что все равно раненых на передовой нынче не будет. Но и сидеть в землянке, ждать, что произойдет через час или раньше, тоже опостылело… Никогда ни одна встреча не обходилась без утомительно–неизбежных приставаний Петра. И все ласки, которые раздаривал он, сводились к одному…
Все же Наталья не ушла и, разомлевшая в жарко натопленной землянке, присела на край койки, поближе к выходу. Петр порывался подсесть к ней тотчас и не сел — что–то мешало ему.
— Да ты сними гимнастерку, ведь так можно изжариться, — бросил он как бы невзначай; прошелся к двери и достал из ящика бутылку шампанского. Сейчас тебя холодненьким угощу. Прелесть! — смачно прищелкнул он языком.
— Ни в коем случае. Не затевай! — запротестовала Наталья.
— Это же приятное, совсем некрепкое вино.
— Все равно… К тому же — не хочу. Настроение не то…
— Вино как раз и придает настроение.
— Сказала — не буду!
Недовольно морщась, Петр поставил бутылку. Потом, не глядя на Наталью и давая понять, что обижен, обхватил руками голову. Минут пять сидел неподвижно, думал: "С точки зрения того же комдива Шмелева, который взялся чуть ли не проследовать меня, мое поведение нечестно, аморально… Костров воюет рядом. И я украл у него жену. Но разве я силой ее тащу? Вот и опять приволоклась. Зачем? Что ей от меня надо? Ясно… В конце концов мне наплевать на пересуды. Надо каждый миг брать от жизни все, что она даст. А жизнь не такая долгая. Война…"
— Прости меня. Но я… я должна сознаться… — сбивчиво заговорила Наталья. Взглянула на него с решимостью, подумала, что как раз время сказать то, ради чего пришла сюда.
На той неделе она несла в медсанбат, где поселилась с девчатами, ведро речной воды из проруби. По дороге вдруг почувствовала слабость и не донесла — разлила воду. С ужасом подумала: беременна. "Как он к этому отнесется, поймет ли? А вдруг отмахнется?" — усомнилась Наталья и опять посмотрела на Петра, ища в его слегка игривом взгляде сочувствие.
Завьялов по–своему понимал ее состояние. Ему подумалось, что то, ради чего она пришла и чего он ждал с мучительным напряжением, наконец настало. И резко встал, будто подброшенный бурлящими в нем чувствами, шагнул к Наталье, обхватил ее.
Наталья вскрикнула, как будто даже охнула и, сколько было сил, оттолкнула его. Торопливо накинула на плечи шинель, сбросила с двери крючок и выскочила наружу.
Испуганно–виноватыми глазами Петр пошарил по углам землянки, увидел лежавшую на полу шапку, поднял и выбежал следом.
— Ушанку–то возьми! — крикнул он, когда Наталья с растрепанными волосами взялась за санки.
Она не спустилась по ступенькам траншеи, только слегка наклонилась и в сердцах выхватила из его рук шапку.
— Напрасно ты. Одумаешься — приходи, — проговорил он, скаля зубы. Завтра будет поздно, может, и на свете нас не будет…
— Эх ты… самец! — яростным шепотом отрубила Наталья.
Выбралась из леса. Ветер рвал с такой силой, что Наталья еле держалась на ногах. Стужа щемила и сковывала кожу на лице. Уныло скрипели сосны.
Мысли терзали: "Что ему надо было от меня? Удовлетворить свою похоть?.. Неужели чувства, любовь для него ничего не значат? Как это гадко!.." И Наталья, гневно поджав губы, ощутила, как слезы сдавили ей грудь и тяжело стало дышать.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Краем леса, по заснеженной дороге, поскрипывают сани–розвальни. Пегая, с завязанным в узел хвостом лошадь, будто сознавая, что если ездовой не греет ее кнутом, то и спешить некуда, шла понуро. Изредка она умудрялась на ходу ловить губами ветки елок, но потом косила огнистым глазом на колючую зелень.
На санях во всю длину лежал закутанный тулупом, неподвижный, с бледными лицом Алексей Костров.
"Эх, Алешка, Алешка, и надо же было случиться такому горю", — бил себя по бокам опущенными, как плети, руками Степан Бусыгин. Идя сбоку саней, он поглядывал на друга, глаза которого были закрыты. Степан то и дело подтыкал полы тулупа, чтобы укрыть его плотнее, поправлял голову и опять думал: "Ума не приложу — как это получилось? Ведь с первых дней войны топаем вместе. И сухари, и сырость окопную — все делили… А теперь? Как же теперь–то быть?.."
Он мысленно благодарил командира дивизии, который отпустил его, чтобы отвезти Алексея в госпиталь, а так бы, наверное, и свидеться больше не довелось.
Тяжелое ранение — неизвестно, выживет или нет? — Алексей Костров получил в боях за Клин. Перед тем как наступать, в голый осинник к бойцам, зябнущим на сквозном ветру, пришел капитан Завьялов.
— Слушайте боевой приказ! — сказал он, поскрипывая ремнями на белом дубленом полушубке. — Завтра в шесть ноль–ноль приказано овладеть Клином. Наступать в направлении церкви с зеленым куполом. С вражеским опорным узлом не считаться, его надо взломать силой, чего бы это ни стоило.