Вторжение
Шрифт:
— Не балуйте, сестричка, лошадь кусачая — свободно можете пальчика лишиться, — отшутился Бусыгин и хлестнул лошадь вожжами. Девушка попятилась, но зажатый в руке повод но выпустила.
К шлагбауму подошла крытая санитарная машина, прибывшая с позиций. Водитель посигналил, потом высунулся из кабины и гаркнул:
— А ну, убирайся со своими санями! Чего загородил дорогу?
— Не пускает… — развел руками Бусыгин, кивая на регулировщицу, и стронул с места, направив лошадь в объезд шлагбаума.
Из кабины санитарной машины тем временем вылезла и зашагала к саням женщина в белом халате, натянутом поверх шинели. Это была Наталья Кострова. Она приблизилась к саням, взглянула на прикрытого тулупом раненого, спросила:
— Куда везете товарища?
— Теперь этой докладывай, — в сердцах проговорил Бусыгин. Отцепитесь! Некогда мне…
— Постоите, не кипятитесь, — спокойно возразила женщина в халате, которую Бусыгин принял за врача. — Вон же медсанбат, разве не видите?
— Мне комдив товарищ Шмелев лично наказал доставить раненого во фронтовой госпиталь.
Она шагнула к саням. Степан хотел ее отстранить, но подумал: "А может, пощупает пульс для верности. И вазелинчику даст, чтобы лицо ему смазать. Морозяка–то!.."
Наталья осторожно приподняла воротник тулупа, взглянула на сине–бескровное, будто подернутое пеплом, лицо — и остолбенела. Испуг лишил ее на миг чувств и движений… А человек, лежавший в санях, будто почуял ее близость, приоткрыл веки. Уловив его взгляд, полный страдания и обиды, Наталья покачнулась, в сознании все сдвинулось, поплыло куда–то прочь. Наталья подняла руки, как бы ища на кого опереться, пошатнулась и стала опускаться на край саней.
— Алеша… — сквозь рыдания вздрогнул и оборвался ее голос.
Степан переполошился, узнав, что она и есть жена друга — Наталья. "Алексею сейчас но до этой встречи, которая ранит и без того раненого человека". Бусыгин поднял Наталью, взглянул ей в глаза и резко сказал:
— Возьмите себя в руки… Возьмите… Я все знаю…
Наталья что–то говорила, но голоса не было, и она только шевелила дрожащими губами.
Дернулись сани. И Наталья вдруг почувствовала, что будто отнялось у нее от груди самое дорогое и некогда близкое… Не помня себя вскрикнула, пыталась удержать сани, но упала, лишь успев схватиться за перекладину спинки, и ползла волоком, пока не отнялись захолодевшие и ослабленные руки…
Алексей Костров лежал с открытыми глазами. Над ним простерлось низкое, сумрачное небо в дымных подпалинах. Перед затуманенным взором оно, казалось, уходило на запад и медленно тлело.
"Черт знает, как все это не вовремя", — думал он, стиснув зубы, заглушая этим боль. Мысль, как сложится его жизнь с Натальей, не шла на ум: ему только виделось ее перепуганное, залитое слезами лицо.
А Наталья, трудно овладев собой, поднялась и стояла на обочине. Угрюмая, придавленная горем, глядела она вслед удаляющимся саням.
Два скользких и непрочных следа, проложенных полозьями, тянулись далеко, все еще не сходясь вместе и не сливаясь в одну общую дорогу. И Наталья тревожно думала о своей неверной, путаной дороге. И как знать, сжалится ли над ней судьба, найдет ли она свою долю?
Низовой ветер гнал и гнал поземку, заметая сухим и жестким снегом недолгий санный путь.