Выбрать волю
Шрифт:
Старый князь хмурился и вертел свой бокал в руках.
— Куда-то запропастился его даркиец, — продолжил Треймер делиться новостями из Цитадели. — Судя по всему, дело крайне острое, раз дошло до отмены совета. Возможно, его выкрали прямо из Цитадели. Полагаю, Раннид подозревает и нас в том числе.
Тут уж князь непритворно удивился:
— Пробраться в Цитадель — и вместо того, чтобы убить владыку, украсть его ординарца? Это кого же Раннид считает наделённым столь альтернативной логикой?
Треймер холодно пожал плечами и пригубил коньяк, затем расшифровал мысль:
— Это лишь мои предположения. Не вижу пока иных причин не допускать членов совета в Цитадель, — мысль о том, что владыка валяется пьяным в своих покоях, и именно по этой причине советы не проходят, даже не закралась ему в голову. — Очевидно, он нам не доверяет. Возможно, даркийца действительно выкрали и пытали с целью получить доступ к информации?
— Выкрасть человека из Цитадели? — засомневался князь. — Если бы кому было такое по плечу — власть бы уже сменилась.
— Он иногда выходит, — сделал небрежный жест рукой Треймер. — Могли подстеречь снаружи.
Князь задумчиво кивнул:
— Похоже на то.
После они тщетно поперебирали имена знакомых, но так и не смогли прийти к выводу, кому это могло понадобиться.
— Остаются Веймары, — заключил старый князь. — Непонятно, что за интриги они ведут, но только они стали бы играть втёмную.
Треймер задумался, пожевал губами и выдал предположение:
— Возможно, из-за того приказа с пиратами? Грайвэк может серьёзно пострадать в этой истории.
Князь прищурился и возразил:
— Веймар не дорожит зятем, да и Ирэни он стоит поперёк горла. Она только рада будет стать вдовой.
Изобразив жестом согласие, Треймер ничего не ответил: других предположений у него не было.
Глава седьмая
В баню Эсна Грэхарда потащила сама, и мытьём тоже занялась сама. Ей не хотелось сверх необходимого светить перед слугами дурным состоянием супруга.
Мрачный владыка стремительно трезвел. От внутренних терзаний его внимание переключилось на текущую ситуацию, что вызвало в нём двойственные чувства.
С одной стороны, он испытывал унижение при мысли, что Эсна видела его в таком состоянии, что он явно и недвусмысленно вызвал в ней жалость и что теперь она возится с ним, как с ребёнком. С другой стороны, было необыкновенно приятно то, как её нежные руки намыливали и омывали его тело, как она заботливо суетилась вокруг него и как щебетала какие-то свои совершенно женские «заклинания», комментирующие процесс мытья.
От того, что он чувствовал себя особенно униженным тем, что такая забота ему нравится, ему нестерпимо хотелось сказать ей какую-нибудь гадость. Он даже придумал, в каком именно направлении будет сказана эта гадость — заявить, скажем, что из неё вышла бы отличная служанка или даже рабыня, — и теперь стоически стискивал зубы, волевым усилием принуждая себя молчать.
Усилия эти столь красноречиво отражались на его лице, что Эсна их заметила, но расшифровала совершенно иначе:
— Горячо? — с тревогой спросила она. — Сейчас разбавлю! — и засуетилась с ковшиками.
С мученическим видом Грэхард вздохнул. Перед тем, как нырнуть с ним в баню, Эсна предусмотрительно сняла верхнее платье и осталась в одной рубашке, поэтому все эти мельтешения и особенно нагибания выглядели весьма соблазнительно.
Бьющаяся в мозги гадость незамедлительно сменила направление. Теперь чрезвычайно хотелось сказать, что для женщины, надумавшей совратить мужчину с помощью мытья, она недостаточно искусна.
Ему, как несложно догадаться, доставляли наибольшее удовольствие те гадости, которые выставляли супругу бегающей за ним особой.
Грэхард тяжело вздохнул и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, пытаясь справиться с собственным раздражением.
— Злишься? — грустно удивилась Эсна, садясь перед ним на корточки и облокачиваясь на его массивное волосатое бедро. — Ну что опять не так?
Он смерил её придавливающим типом своего взгляда, потом грустно посмотрел куда-то в пространство и мрачно согласился:
— Злюсь.
Она тихо-тихо вздохнула, приподняла брови и предложила:
— Ну, дыши, что ли.
— Дышу. — С прежней мрачностью согласился он.
Она развернулась, устроилась у его ног поудобнее, опершись на него спиной — от соприкосновения с ним её волосы изрядно намокли — и попросила:
— Ну, ты скажи, когда успокоишься.
Успокаиваться ему не хотелось. Хотелось незамедлительно затребовать отдание супружеского долга, но он не знал, как сделать это куртуазно и негрубо.
— Я тебе противен? — решительно взял он быка за рога неожиданным вопросом.
Эсна аж поперхнулась вдохом и задрала голову, пытаясь встретиться с ним взглядом и понять, откуда такие резкие переходы. По выражению лица осознав, что он серьёзен, она нахмурилась и поправила:
— Не противен. Ты меня пугаешь.
Он грозно нахмурился, потом до него дошло, что зверские рожи — явно не то, что помогает в таких ситуациях, и он попытался придать своей физиономии дружелюбное выражение.
С минуту понаблюдав эти напрасные потуги, она вздохнула, развернулась к нему и принялась объяснять:
— Ты как-то спрашивал меня, почему я тебя боюсь, и мне не нашлось, что ответить, — она слегка нахмурилась и продолжила: — Теперь у меня есть ответ. Грэхард, ты добр ко мне только тогда, когда я отвечаю твоим ожиданиям. Всякий же раз, когда моё мнение отличается от твоего, ты готов пойти на всё, лишь бы продавить своё.
Этот упрёк не поддавался его осмыслению. Проиграв в борьбе с собственной мимикой, он нахмурился самым раздражённым образом и возмущённо обвинил:
— Но ты несла весь этот бред про развод!