Чтение онлайн

Потрошителя и кружевных чулках на поясе, я так встречала тебя, и ты привозил мне

музыкальные шкатулки, эти скрипочки, играющие Моцарта, ты обнимал меня, и

деревянные руки шлагбаумов не держали транспорт, который вез тебя ко мне. Твои руки

худые, мои руки худые, мы обнимались, два счастливых шлагбаума, деревянными от

сентябрьского холода руками.

А на днях я была там проездом, и деревья стылые, туман окутал лес и вывески

магазинов по-прежнему горят, но там внутри никого нет и дома все пустые, и самолеты

летят пустые и невероятно тяжелые сами по себе, я видела, это то, что бывает с миром, в

котором нет тебя. Посмотри, во что я превратилась: я – классный шлагбаум, не сыщешь

рук худее моих!!!

Пачка сигарет с надписью «Курение убивает», в первом слове обведем в кружочек

буквы ИЕ, во втором – буквы АЕ, посмотри на меня, что со мной стало в поселке Черные

Сады, в нашей любимой каменоломне в ночную смену, я неслась туда сломя голову, зная,

что мы работаем вместе и нам хорошо работать вместе, или наш дом с вафельной

скатертью на деревянном столе, развернутом наподобие доски, на которой ты гладил

походным утюгом нашу форму.

Датой, которую я черным крестом зачеркнула в своем ежедневнике, я провожаю тебя

на рейс. И ты уходишь так быстро, что мы не успеваем даже напоследок покурить на

кухне. Я жалею об этом заранее, а ты еще ничего не знаешь. Дантес, я закрываю за тобой

дверь в шесть вечера, и это мои последние часы в нашем доме. И вновь стены сжимают

меня бетонными тисками, как когда ты убаюкивал меня: «Возвращайся домой,

Клеопатра», а я слышала, я все слышала, я слышала, как ты говорил с ней на кухне, она

жаждет тебя обратно, как же так, у вас же общие дети, зачем же ты жаловался мне на нее,

если теперь не знаешь, куда спрятать свой телефон, я все вижу, я все слышу, я призраком-

следопытом лезу в твою голову, крючком для вязания цепляю какие-то детали, но не могу,

никак не могу вытащить на свет божий истину. И в сотую степень возведенных страданий

я падаю упоенно, устало, обессилено, я падаю вниз с такими стараниями набранного

эшелона на наш жалкий диван. Книги, мои старые, ласковые, умные книги, молчаливые

спасители, падают вместе со мной, сухими штабелями на кровать, в сумки, в прихожую,

всё – вон!, мне тошно от мыльнооперности происходящего, мне всегда импонировало,

какие мы с тобой честные, о, как мы друг с другом разговаривали!...

Я встречаюсь с Б. в Большом Городе, и снова падаю, теряю равновесие, пустоглазая,

падаю в его автомобиль, и мы едем в Черные Сады забирать мои вещи. Холодная пасть

багажника захлопывает исцелованные тобой рукава моих рубашек. Половину из этого я

при тебе даже не успела ни разу надеть. И я буду плакать еще триста лет и три года, пока

потоп не укутает толщей воды все взлетно-посадочные полосы, железнодорожные пути и

яблоневые рощи, пока я снова не распадусь на морские частицы, пока от меня не

останется ни строчки, ни имени-фамилии, ни воспоминания, вот как бы мне хотелось,

если бы только так стало, потеряй я тебя, почему тебе не было бы лучше убить меня?

На столе я оставляю тебе «Вместо письма» Маяковского (см. Приложение 2). Я уезжаю

из Черных Садов, пока ты покоряешь вечные небеса, я уезжаю в Большой Город, на улицу

Ротшильда, в дом Б., очевидно, напиваюсь ликерами, пока ты летишь обратно, думая, что

я жду тебя, что я еще не проснулась, очевидно, очевидно, черные деревья мелькают по

краям дороги, «качая голые сучья в стынущих небесах»37. Потом у меня будут

фотосессии, новые темные очки, и толпы людей, очевидно, будут читать мои книги, я

буду ходить к психоаналитику, потом мы встретимся на работе, и ты скажешь, наконец,

Клео, ты на своем месте, Клео, у тебя есть все, ты везучая девочка, Клео. А я не стану

говорить, что всегда любила поэму Кольриджа, не стану просить называть меня

Кристабель, не буду называть тебя Дантесом. Мы будем работать вместе, и кирпичом в

горле встрянут наши фамилии, щебенкой на зубах заскрипит правда, правда, кислотой

желудочного сока рвущаяся вон из горла, но лучше проглоти, проглоти, лучше молчать,

на худой конец, сплюнь в туалет, но не произноси вслух, когда же мы успели стать такими

лицемерами?

* * *

Еще спустя месяц мне впервые за долгое и ужасное время снится далекий и родной

Владивосток, через месяц ты запоздало и без энтузиазма даришь мне золотой портсигар, я

без энтузиазма тебя вяло благодарю, мы до сих пор работаем вместе в нашей

каменоломне. Через месяц я уже мо гу спо ко йно ко нвертиро вать жизнь в текст и

не верить, что это про изо шло на самом деле.

Мне хотелось закончить этот роман той сценой на кухне, когда ты говоришь, что было

бы неплохо купить какую-нибудь банку, в которую можно пересыпать кофе. В то

мгновение, в тех декорациях и был весь ты, именно тот ты, которым я тебя любила. Я

запомнила этот момент, будто сфотографировала тебя в растянутом свитере, и окно, и

кухонный стол. «Надо бы найти банку что ли какую в магазине, чтобы можно было кофе в

37 Г.Гейм, «Плавучими кораблями».