Чтение онлайн

– Не то, Янал, всё не то! Спроси у неё, зачем она вообще надумала продавать их.

На сей раз чёрная хазарка и печенег-толмач говорили гораздо дольше. Печенег говорил резко, повелительно, глядя над головой хазарки. Та смотрела на него снизу вверх, лопотала почтительно. Через слово кланялась.

Потом печенег повернулся к вождю.

– Дочь шакала, ябгу бледнокожих, говорит так: у неё был мужчина. Мужчине собака-каган сказал – иди в горы, воюй горных людей. У мужчины не было железной рубахи. У всех родичей не было железных рубах. Торговый человек из Шаркела всем продал железные рубахи. Дочь шакала говорит, рубахи были плохие, не плетёные. Кольца, нашитые на халат, говорит она. Только спереди, спина голая. Торговец платы брать не стал, согласился взять добычей. Об этом сделали ярлык, поставили тамгу. Люди с гор убили её мужчину, убили всех родичей. Один вернулся, глаза нет, руки нет, нога сломана, ничего не может. Приехал торговец, показал ярлык с их тамгой. Ярлык сказал – продал железные рубахи в долг, хорошие рубахи, плетеного железа. Рубах нет. Добычи нет. Долг вернуть нечем. Она давала детей, торговец сильно смеялся, сказал – они все стоят, как две овцы. Люди с торговцем угнали скот, убили собак, убили старшего сына – мешал. Потом пожалели женщину – того родича, без глаза, без руки, тоже зарезали, чтобы зря не ел. У неё осталась кибитка, один вол. Дочь шакала поехала сюда. Хотела продать пятерых детей. Трое сидят в кибитке.

Мечеслав смотрел на женщину во все глаза.

Смешно, конечно, жалеть тех, кто жёг и грабил его землю. Тех, кто разорил село Бажеры и угнал в плен её родичей. Муж хазарки тоже пошёл кого-то жечь и грабить, и грустить по коганому Мечеслав не собирался. Да и сыновья её, когда вырастут, – кем они будут? Да хазарами, кем ещё. Тоже будут когтями на лапе чуда-юда. Из змеиных яиц не вылупятся жаворонки.

Но всё-таки – торговать своими детьми?

Вот для этого хазары жгут города и угоняют рабов? Для этого обкладывают данью? Для этого собирают мыто и чеканят порченые деньги? Чтоб хазарки же продавали своих детей?

Всякое случалось в земле вятичей. Но представить, чтоб селяне повели на торг своих малолетних дочек и сыновей…

– Дочь шакала лжёт, ябгу бледнокожих, – вдруг невозмутимо произнёс Янал, глядя в пространство.

– Да вот я тоже думаю, – недоверчиво проговорил один из дружинников. – Хазары хазарами, но чтобы со своими так…

– Такое часто бывает в земле собак-хызы. – Покачал высоко поднятым хвостом на макушке толмач. – Но эта женщина – лжёт. Она одета, как нищенка, и её дети худы и грязны. Но посмотри на её руки, ябгу бледнокожих, и скажи Яналу, есть ли на них мозоли? Исколоты ли они иголкой? Воз её Янал видел, он не очень богат, но сделан недавно и хорошо смазан. А у детей на одёжке вышивки разных родов. Она торгует не своими детьми, ябгу бледнокожих, она…

Чёрная хазарка вдруг подскочила и бросилась бежать. Язык, на котором Янал беседовал с вождем русинов, она, по всему, знала много лучше, чем хотела показать. Уйти торговке детьми, однако, удалось недалеко – первый же русин сшиб её с ног и скрутил, придавив к земле.

– Ишь, распрыгалась, чёрная блоха, – проговорил он сквозь зубы, скручивая руки воющей и плюющейся бабе.

– На дерево, – устало сказал вожак, и русин поволок завывшую хазарку к дубу, где двое других уже скручивали из верёвки очередную петлю. Хазарята сбились в кучку, закрывая глаза и трясясь от страха. Когда вой резко оборвался – они хором завопили и тут же перепуганно смолкли.

– С детьми что? – спросил дружинник.

– Янал, вам в кочевья нужны холопы, навоз для костров собирать?

Печенег, подумав, неторопливо кивнул.

– Забирай хазарят себе, – распорядился русин с золотой серьгой. Печенег снова кивнул, поднимаясь, подошёл к трясущейся кучке, потыкал плетью, бросил несколько резких слов. Хазарята боязливо поднялись на ноги и повели Янала на другую сторону торжища – видно, туда, где стояла кибитка с остальными «детьми» самозваной матушки-хазарки. Длинноногий красавец-аргамак подбежал к Яналу сам – во всяком случае, Мечеслав не заметил, чтоб печенег как-то звал его, – и толмач одним плавным движением оказался в седле. Так и двинулся вперёд.

Следующими подвели сразу небольшую толпу, окружённую русскими дружинниками.

– И с кем мне тут говорить? – спросил вождь-русин.

– Я буду говорить, – на неплохом славянском заявил, выходя вперёд, рыжебородый человек в шапке чёрно-бурой лисы.

– Анбал Буртас? – удивлённо поднялись золотистые брови русина. – Какими судьбами?

– Обычными. – Рыжебородый Анбал отвесил неглубокий поклон и звонко шлёпнул себя по свисающей с пояса мошне. – Торгую. Когда пришли твои воины, я сказал своим людям сесть в палатки и не лезть на рожон. Мы – торговцы, в войну русов и хазар не лезем.

– Раньше, – потемнел лицом русин, – ты всегда помнил, чем можно торговать, а чем не стоит.

Анбал только завёл глаза:

– Предки мои свидетели – я и сейчас это хорошо помню.

– Здесь торговали людьми!

– Но не я! – быстро ответил рыжебородый. – Я всегда помню правду, а до чужой кривды мне дела нет.

– Так у твоей правды есть границы?

– Да! – Анбал больше не кланялся и не отводил жёлтых глаз. – Вот границы моей правды!

Он ткнул пальцем в ту же мошну.

– Тут нет ни диргема, за который мне было бы стыдно! Вот моя правда – а в чужие кошельки я не заглядываю и на всей земле правду не пасу. Это – не моё дело, блюсти правду на всей земле. Это, по чести сказать, твоё дело, рус.

– Что ж, – задумчиво наклонил волчью шапку русин. – Ты, пожалуй, прав.

– У него в палатках были две девки наши, славянские, – подал голос дружинник, привёдший Анбала Буртаса с присными, неприязненно поглядывая на торговца.

Вождь-русин вопросительно поглядел на Анбала. Тот пожал широкими плечами.

– Эти девушки убежали, когда твои воины стали драться с хазарами. Они или подвернулись бы кому-нибудь на копьё, или убежали бы в лес и там пропали. Вот я и решил, – погладил бороду Анбал, – жаль будет, если пропадут. Я просто оберёг женщин твоего народа от беды.

– Девок сюда, – распорядился вождь.

Девок быстро привели. Мечеслав было встрепенулся – и разочарованно скривил губу. Это была не то что не Бажера или её односельчанки – девки были даже не из вятичей. Колечки, свисающие возле ушек, не топорщились семью лепестками, а скручивались на конце в завитки.

Северянки подтвердили слова Буртаса. Нет, не покупал. Да, убежали. Да, перехватили, когда бегали, но не били, даже поесть дали.

– Ну, пусть идут к другим, – распорядился вождь. Буртас только вздохнул в бороду, а русин вдруг рассмеялся: – А что, Анбал, если бы мы проиграли – вернул бы девок хозяевам? Или бы сам продал?

– А если бы я был великим князем в Киеве, ты бы кланялся мне в ноги, – огрызнулся Анбал Буртас. – С каких пор ты взялся судить не за сделанное, а за то, что кто-то мог бы сделать?