Чтение онлайн

В течение года, когда я часто смотрел на эту картину, я в основном смотрел на пейзаж за высоким зданием и тёмными деревьями. Слова, которые я до сих пор помню, составляют название картины: « Пейзаж с…» «Самуил помазывает Давида» . Я наверняка хотя бы раз читал имя художника, который написал эту картину, но давно забыл его.

Я наверняка с интересом рассматривал бы множество иллюстраций, прежде чем впервые увидел изображения тёмных деревьев и высокой веранды. Я наверняка не раз ощущал, как призрачная копия меня самого движется среди изображений людей на той или иной иллюстрации. Однако всякий раз, когда я смотрел на иллюстрацию в календаре, меня интересовали не изображения тех или иных людей, а только пейзажи. Я всегда смотрел мимо тёмной группы

Деревья, диковинное здание и люди, собравшиеся среди высоких колонн. Сначала я посмотрел на середину иллюстрации. Если бы версия меня могла путешествовать по длинному каменному мосту над кажущейся мелкой рекой, то она могла бы узнать, что лежит за первым из низких лесистых холмов на среднем плане. Вскоре после этого она могла бы отправиться не прямо назад к горам на горизонте, а по диагонали, так сказать, к преимущественно ровной травянистой сельской местности на правом заднем плане. Мое изображение-я, когда оно путешествовало таким образом, было движимо чем-то большим, чем просто детское любопытство. То, что привело бы его глубже среди определенных образов в изображении определенного пейзажа, было странностью в кажущемся небе и даже в кажущемся воздухе. Вся нарисованная сцена была странно освещена. Если бы я когда-либо задумывался об этом раньше, я бы предположил, что передний план иллюстрации должен быть освещён ярче заднего плана, и что любой персонаж, движущийся к заднему плану, должен видеть всё более тускло, удаляясь от места, освещённого истинным источником света в реальном мире. В сцене с высокой верандой и тёмными деревьями на переднем плане не только задний план был наиболее ярко освещён из всех видимых зон, но и общая игра света позволяла мне предположить, что пейзаж за самыми дальними размытыми пятнами и пятнами был бы освещён ещё более богато.

Игра, упомянутая ранее, началась бы в какой-то момент, когда я увидел бы себя путешествующим из тенистого переднего плана в ярко освещённую даль, мимо моста и реки, а затем через травянистую местность. Тогда я бы решил, что смотрю на свою восхитительную иллюстрацию, так сказать, с неправильной стороны. На несколько мгновений я бы увидел календарную иллюстрацию не как нарисованный фрагмент, висящий в обшарпанной комнате в том месте, которое я называл миром. В эти мгновения источником света за тёмными деревьями, возможно, было солнце, едва ли отличающееся от того, что часто сияло

в моём собственном мире – не нарисованное изображение солнца, а настоящее солнце. На несколько мгновений я бы понял, что группа деревьев и веранда – это тёмный фон, а то, что я принял за дальний фон, – ярко освещённый передний план. Люди вокруг веранды не имели значения. Любой, кто подглядывал за ними из темноты позади, имел ещё меньше значения. Истинный сюжет ещё предстояло увидеть. Игра, если бы мне когда-нибудь удалось её реализовать, заключалась бы в том, что я как будто бы путешествовал к краю травянистой сельской местности, в то время как свет вокруг меня становился ярче, а я пытался различить первые детали земли, которая начиналась там, где заканчивались нарисованные места.

Сейчас мне трудно поверить, что я писал тридцать с лишним лет, прежде чем пришел к решению, о котором говорится в четвертом абзаце этого произведения: прежде чем я отказался от определенного рода письма. Могу лишь предположить, что я писал эти тридцать с лишним лет, чтобы иметь возможность объяснить любые тайны, которые, казалось, требовали объяснения на территории, ограниченной с трех сторон самыми смутными из моих воспоминаний и желаний, а с четвертой – странно освещенным горизонтом в виде вспоминаемой репродукции какой-то знаменитой картины. Могу лишь предположить, что я писал тридцать с лишним лет, чтобы избавиться от определенных обязательств, которые я чувствовал в результате чтения художественной литературы. Сейчас мне трудно поверить и в другое: в течение этих тридцати с лишним лет я иногда вспоминал свою детскую привычку видеть, или казаться, что вижу, места, более отдаленные, чем некоторые нарисованные места, и все же то, что я вспоминал, казалось совершенно не связанным с тем, чем я занимался как писатель. Только в тот день, упомянутый в четвертом абзаце этого произведения, я понял, сколько было пустых страниц; как же просторно было место на обратной стороне каждого художественного произведения, которое я написал или прочитал.

Я могу сделать последнюю попытку ответить на вопрос, почему я писал то, что писал тридцать с лишним лет? Возможно, я писал, чтобы обеспечить себя.

с эквивалентом в невидимом мире Тасмании и Новой Зеландии в видимом мире.

Я не против путешествий по суше. Однажды, почти пятьдесят лет назад, я добирался по суше почти до южной границы Квинсленда.

Год спустя я отправился по суше к восточному берегу Большого Австралийского залива. Даже сейчас я иногда путешествую на дальний запад Виктории, в небольшой городок, упомянутый ранее в этом произведении. Однако я не путешествую по воздуху или воде. У меня есть несколько причин не путешествовать таким образом, но здесь я упомяну единственную причину, которая относится к этому произведению. В моём представлении о мире на переднем плане видна полоса земли примерно в форме буквы L, простирающаяся от Бендиго через Мельбурн до Уоррнамбула. Я часто мысленно смотрю на этот передний план, всегда в западном или северо-западном направлении. На среднем плане – преимущественно ровная, покрытая травой местность, местами деревья и даже лесные массивы. На заднем плане – более широкий мир, как я его называю, который чаще всего представляется мне как ряд далеко простирающихся равнин. Если бы я когда-либо захотел посетить более широкий мир, мне пришлось бы спланировать свой маршрут так, чтобы сначала пройти по переднему плану, а затем по упомянутому выше среднему плану.

Я часто мысленно смотрю на запад или северо-запад, но не могу не видеть мысленно то, что может лежать позади меня. Я не могу не видеть в приглушённом свете, словно они лежат не за морем, а за цветным стеклом, острова Тасмания и Новая Зеландия.

Лишь однажды я осмелился ступить на землю, которая составляет мой ближайший взгляд на мир. Я проделал путь по воде из Мельбурна в Тасманию, чтобы принять приглашение на встречу писателей. В ночь перед отъездом из Мельбурна я не мог заснуть. В день моего отъезда с земли я начал пить пиво. Когда я прибыл на судно, корабль или судно, или как оно там называлось, я был пьян и оставался пьян большую часть своего пребывания в Тасмании. Я почти ничего не помню из пейзажей, которые я проезжал по дороге из Девонпорта в Лонсестон.

А затем, спустя двадцать четыре часа, обратно в Девонпорт. Всё это случилось больше двадцати лет назад, но я до сих пор жалею, что не увидел центральную часть Тасмании.

За несколько лет до моего визита в Тасманию я переписывался с молодым человеком, который жил со своей женой в арендованном коттедже в небольшом городке в районе, который он называл Мидлендс. (Он никогда не упускал возможности использовать заглавные буквы

(В его письмах он пишет на букву «М»). Несколько лет назад этот человек был моим студентом на курсах писательского мастерства и всё ещё писал в своём арендованном коттедже, который, как он утверждал в своих письмах ко мне, находился в самом сердце Мидлендса. Я видел несколько фотографий озёр, морских берегов и гор Тасмании до того, как начал писать письма своему бывшему студенту, но никогда не видел на фотографиях пейзажа, подобного тому, который он описывал в одном из своих писем ко мне. Когда я прочитал в этом письме, что он путешествовал в солнечный день с холодным бризом куда-то за пределы своего арендованного коттеджа, оглядел вокруг безмолвную ровную землю и полностью утратил ощущение того, что живёт на большом острове, окружённом Южным океаном, я предположил, что мой друг рассказывает не о реальном опыте, а о чём-то воображаемом. (Как преподаватель художественного мастерства, я всегда был готов поверить, что некоторые из моих студентов были одержимы воображением, хотя мне никогда не было комфортно, когда это слово всплывало в разговорах.)

Что касается Новой Зеландии, я никогда не предполагал, что смогу туда добраться, но если бы мне когда-нибудь удалось сесть на трамп-пароход, который мог бы доставить меня и мой груз пива из Мельбурна в Данидин или Крайстчерч, я бы хотел лишь взглянуть на Кентерберийские равнины, прежде чем найти корабль, который переправит меня обратно через Тасманово море. В конце 1980-х годов моя студентка, молодая женщина, написала в рассказе несколько абзацев о пейзажах вокруг её родного города Джеральдин. Если бы я рассказал в этом рассказе о своих чувствах к этой молодой женщине, некоторые читатели могли бы подумать, что я влюбился

Влюбленность в молодую женщину. На самом деле, в те годы, когда я преподавал литературу, я испытывал ко многим своим студенткам то же, что и к той девушке из «Джеральдин». Я начинал испытывать подобные чувства, читая то одно, то другое произведение этой женщины. В присутствии этой женщины я чувствовал себя почти так же, как и к любой другой своей студентке. Я всегда старался, чтобы мои обожаемые студентки не догадались о моих чувствах к ним. Я также всегда старался не относиться ни к одной из моих обожаемых студенток более благосклонно, чем к другим. И всё же, всякий раз, когда я читал определённые отрывки из произведений обожаемой студентки, я начинал беспокоиться за неё. Я не хотел, чтобы её охватили печаль или тревога.