Чтение онлайн

Я хотел, чтобы её жизнь была безмятежной. Я хотел, чтобы она добилась успеха как писательница, влюблялась только в достойных её людей и всегда чувствовала связь с каким-нибудь памятным или желанным пейзажем. Узнав однажды, что у молодой женщины из «Джеральдин» есть муж, родившийся в Мельбурне, я понадеялся, что он её достоин. Под этим я подразумевал надежду, что однажды он посетит Кентерберийские равнины, как паломник в прежние времена посещал далёкую святыню; однажды он оглянется вокруг на безмолвную, ровную землю и потеряет всякое ощущение, что стоит на большом острове, омываемом с одной стороны Тасмановым морем, а с другой – Тихим океаном.

Иногда, когда я пытался в том или ином отрывке своего произведения сообщить о связи между тем или иным вымышленным персонажем и тем или иным вымышленным ландшафтом, я предполагал, что тот или иной из моих читателей мог впоследствии пропустить отрывок, который я пытался написать, так же, как я пропустил передний, средний и даже задний план картины, упомянутой незадолго до этого в этом произведении, и мог бы увидеть за своим произведением некое подобие Центральных земель Тасмании или Кентерберийских равнин Новой Зеландии.

Но, говоря попросту, воображение, несомненно, пошло бы писателю на пользу.

При моей жизни известный писатель в Соединённых Штатах Америки написал объёмную книгу художественной литературы, действие которой разворачивается, как говорится, в Древнем Египте. Проще говоря, автор, должно быть, усиленно упражнял своё воображение, пока писал. У меня не возникало желания прочитать его книгу, как и у меня не возникало желания прочитать любую из многочисленных художественных книг, написанных моими современниками в этой стране, действие которых разворачивается в более ранние времена. Если бы мне когда-либо было интересно узнать о повседневной жизни древних египтян или о содержании их мыслей, я бы предпочёл заниматься собственными размышлениями здесь, в пригороде Мельбурна, чем доверять чьим-то домыслам из Нью-Йорка.

Точно так же, в тех редких случаях, когда я ловил себя на том, что грежу о том или ином австралийском разбойнике или так называемой исторической личности, я никогда не чувствовал необходимости сверить детали своих размышлений с воображением, если говорить прямо, того или иного современного писателя.

Конечно, я останавливался хотя бы раз в жизни, читая и восхищался отрывком передо мной как плодом превосходного творчества писателя воображение.

Я отчетливо помню, как часто останавливался во время моего первого чтения художественной книги « Грозовой перевал» , которое состоялось осенью 1956 года. Я также отчетливо помню, как часто останавливался во время моего первого чтения художественной книги « Тэсс из рода д'Эрбервиллей» , которое состоялось зимой 1959 года. Сомневаюсь, что я останавливался для того, чтобы почувствовать благодарность или восхищение по отношению к какому-либо авторскому персонажу. (Единственная фотография Томаса Харди, которую я видел, напомнила мне об отце моего отца, которого я встречал несколько раз, когда он был стариком с вислыми усами и которого я всегда помнил как одного из самых неприятных людей. Единственная фотография Эмили Бронте, которую я видел, напомнила мне о младшей из четырех незамужних сестер моего отца, чьим обществом я никогда не мог наслаждаться

— не потому, что она была неприятным человеком, а потому, что я всегда чувствовал

(обязан избегать упоминания в ее присутствии чего-либо, даже отдаленно связанного с сексуальностью.) Я думаю, более вероятно, что я остановился, чтобы поразмышлять о своих собственных достижениях как читателя; чтобы почувствовать благодарность за то, что я, как мне кажется, обладаю определенной умственной ловкостью или просто чтобы насладиться моим изумлением от неожиданного появления определенных перспектив в далеких уголках того места, которое я называю своим разумом.

Во время первого прочтения «Грозового перевала» я бы прежде всего остановился , чтобы поразмыслить над странным на первый взгляд обстоятельством, которое я придал образу Кэтрин Эрншоу в своем воображении как молодой женщине, почти девочке, которая незадолго до этого стала моей постоянной подругой, если использовать выражение 1950-х годов.

Я должен напомнить читателю, что каждое предложение здесь – часть художественного произведения. Я также должен напомнить ему или ей, что за последние тридцать лет я почти ни разу не давал имени ни одному персонажу в своих художественных произведениях. Тем не менее, я чувствую настоятельную необходимость дать вымышленной молодой женщине, почти девочке, которая впервые упомянута в предыдущем абзаце, имя «Кристина». Я чувствую настоятельную необходимость, потому что, хотя я подозреваю, что пожилая женщина, которая когда-то была моей постоянной девушкой, не читает художественную литературу и, возможно, не знает, что её первый постоянный парень стал, спустя много лет после её последней встречи, писателем художественной литературы, всё же я подозреваю, что по крайней мере один из друзей или знакомых пожилой женщины может быть читателем художественной литературы и, возможно, прочитает эти предложения, пока она ещё жива.

Позже я бы остановился, чтобы поразмыслить над странным, на первый взгляд, обстоятельством: вымышленная героиня Кэтрин Эрншоу отвернулась от друга своей юности, вымышленного персонажа Хитклиффа, – примерно так же, как я ожидал, что Кристин вскоре отвернётся от меня, и она действительно отвернулась. Мотивы вымышленной героини можно было бы интерпретировать по-разному, но мотивы Кристины были бы мне ясны. Она собиралась отвернуться от меня, потому что я казался…

Меня почти не интересовали её собственные заботы, амбиции, мечты. Я знал, что должен был бы проявлять такой интерес. Иногда в женских журналах я читал отрывки, где молодым людям рекомендовалось проявлять интерес к заботам друг друга. Тем не менее, находясь с Кристиной, я редко вспоминал о том, чтобы спросить её о её заботах. Вместо этого я проводил много времени с ней, объясняя, как то или иное стихотворение или художественное произведение, прочитанное мной недавно, повлияло на меня или побудило меня захотеть писать в будущем стихи или прозу, отличные от тех, которые я хотел писать раньше. Если бы мне когда-нибудь пришла в голову мысль, что я слишком много говорю о своих заботах, я, возможно, успокоил бы себя мыслью, что Кристина наверняка сочтёт себя с лихвой вознаграждённой, когда в будущем прочтёт какое-нибудь опубликованное стихотворение или прозу, где упоминается персонаж, похожий на неё по внешности или с её заботами; или же я считал неизбежным наше расставание, но надеялся, что моё последующее одиночество может быть полезным мне как писателю.

При первом прочтении «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» я бы остановился , чтобы поразмыслить над странным обстоятельством: образ Тэсс Дарбейфилд, как мне показалось, навеял мне образ некоей молодой женщины примерно моего возраста, которая в то время была моей однокурсницей в педагогическом колледже, где я тогда учился. Настоящим напоминаю читателю обо всём, о чём я ему или ей напомнил в начале абзаца, предшествующего предыдущему. Теперь же сообщаю, что чувствую настоятельную необходимость назвать вымышленную молодую женщину, впервые упомянутую в предложении перед предыдущим, именем «Нэнси». Я чувствую настоятельную необходимость, поскольку подозреваю, что пожилая женщина, которая когда-то была моей однокурсницей, возможно, всю свою жизнь была читательницей художественной литературы.

Позже я бы остановился во время чтения «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» , чтобы остановиться на странном обстоятельстве, что вымышленный персонаж Энджел Клэр в определенный момент повествования отвернулся от

характер Тесс Дарбейфилд в некотором смысле похож на то, как я несколько раз отворачивался от Нэнси в течение месяцев, прежде чем я начал читать Тесс Д'Эрбервилли.

Я впервые встретил Нэнси в конце лета 1959 года, когда мы с ней стали однокурсниками в колледже по подготовке учителей начальной школы. К тому времени, как я познакомился с ней, у меня уже почти три года не было девушки. Моей единственной прежней девушкой была Кристин, о которой я уже упоминал в этом рассказе, но которая отвернулась от меня. В течение трёх лет моего одиночества, если можно так выразиться, я придерживался политики общения только с теми молодыми женщинами, которые, как мне казалось, были читательницами художественной литературы или поэзии и которые, следовательно, могли бы благосклонно отнестись к моим рассказам о прозе и поэзии, которые я намеревался написать. Фактически, за три года моего одиночества я не общался ни с одной молодой женщиной.

Художественная литература и поэзия редко обсуждались на занятиях в колледже, где я познакомился с Нэнси. Тем не менее, на одном из первых занятий по предмету « Английский язык» в 1959 году у меня сложилось впечатление, что Нэнси, возможно, иногда читала такие книги дома и, возможно, находилась под их влиянием. Если бы я следовал политике, упомянутой в предыдущем абзаце, мне следовало бы обратиться к Нэнси в начале 1959 года. Однако почти полгода я находил оправдания, чтобы не обращаться к ней.