Ястреб халифа
Шрифт:
– А чего я-то, чего я-то, я ж о них думаю: виданное ли дело, чтобы мать халифа повторно замуж выходила? Нет, невиданное! Так что ж им, вечно от людей прятаться? Да и не смогут они – разговоры пойдут, сплетни, а тогда уж я даже и не знаю, чем дело кончится… Вот я и говорю: один им путь – прочь отсюда, к сейиду на родину либо еще куда в Сумерки!
Махтуба лишь отмахнулась:
– Все-то ты загадываешь! Начертал калам как судил Всевышний, что тут загадывать…
И решительно поплыла дальше, огромная, как лодка на Тиджре во время Праздника Жертвоприношения.
– А мы куда денемся? – растерянно почесал в затылке добравшийся до прохладного деревянного пола Самуха.
– Я сумеречников боюсь, – рассудительно сказал Зариф. – И отсюда никуда не поеду.
Степняк завистливо вздохнул:
– Тебе-то чего! Ты ученый теперь, учиться будешь в медресе, должность получишь, много денег заработаешь, женишься совсем скоро!
На Зарифа теперь все смотрели по-новому: мало того что он выдержал вступительное испытание, так третьего дня от главного кади забежал посыльный со словами – все, готова вольная, платите, мол, пошлину и забирайте. Махтуба посмотрела в сторону закрытых дверей в сад – там маячила неподвижная и белая, как призрак, фигура хозяина. Мамушка покачала головой и вытряхнула из шкатулки сбережения – все тридцать пять динаров. Еще пять золотых наскребли по поясам и башмакам другие невольники, и со вчерашнего дня Зариф, до сих пор не веря в свою удачу, обретался в «правовом положении», как мудрено выражался сейид, свободного верующего ашшарита – и к тому же ученика медресе Мустансирийа.
В ответ на вздыхания Самухи Зариф не остался в долгу и поддал тому локтем в бок:
– А ты-то небось спишь и видишь, как на Хорасан пойдешь, там девушки, говорят, ух какие красивые!
Самуха заржал:
– Нее!
– Чего «не», главно дело! Возьмем, к примеру, Балх какой-нибудь, так все харимы наши будут!
– Неее, я дурак, конечно, но воинское уложение о наказаниях прочел! За чужой харим сейид меня вешать будет, а я не хочу!
И тут Махтуба крикнула им из соседней комнаты:
– Ну будет языки чесать! Хорасан, Хорасан! Чего не видели вы в том Хорасане! Харимов им захотелось! Под носом бы лучше посмотрели, горе-вояки, а то вы и в самом деле довоюетесь, пожалуй, до виселицы, да помилует нас Всевышний! Ты, Самуха, как есть готовый висельник, ну а ты, Зариф, ты бы послушал умных людей, я вот прекрасно помню, как говаривал старый господин Яхья ибн Сабайх, да будет доволен им Всевышний: ничто так не отвращает, как мужество в человеке для воинских дел не предназначенном, да! Куда тебе походничать, Зариф, скажи мне на милость, а?
И черная управительница всеми своими телесами засунулась в комнату обратно и наставила на Зарифа обвиняющий перст. Тот уперся:
– Все равно поеду! До Рамазза всяко успеем!
– Тьфу на вас, – Махтуба лишь отмахнулась огромной, розовой с исподу пятерней. – Эй, Сухейя, Дана, чего встали, вылупились? Что, все ковры на мужской половине перетряхнуты, лампы начищены, пыль протерта? Нет?.. А ну марш работать, о дочери греха, я продам вас в дома ремесленников, дома медников, дома красильщиков, чтоб вы знали, какое счастье вам было служить в благородной семье, а вы его проворонили…
Девушки мгновенно исчезли за деревянными резными дверями. Махтуба, ворча и шлепая босыми ногами, пошла дальше. И тут Самуха с Зарифом наконец-то заметили: юные невольницы снова сунулись в комнату и, прикрывая личики прозрачными платками, принялись хихикать и подталкивать друг друга локтями, постреливая подведенными глазами в сторону молодых людей.
Ошеломленно переглянувшись, те расплылись в одинаковых, неверяще-счастливых улыбках. И пошли, а потом и побежали – вслед за девушками, туда, где бубенцами, хрустальными шариками, колокольчиками раскатывался по темным комнатам огромного дома девичий смех.
Йан-нат-аль-Ариф, четыре дня спустя
Каждый раз сердце Айши обмирало и колотилось, заходясь в тысяче недобрых и тысяче сладких предчувствий: где он? Скоро ли придет? Не случилось ли чего? А вдруг его схватят? И тут же она улыбалась в ночную тьму за занавесями мирадора: кто же его схватит? Ее ястреба, ее ветер, ее ночное тайное сердце…
Позванивая браслетами, Сальма разбирала прическу госпожи. В комнате было темно – горела лишь одна свеча смешанного с сандаловым маслом воска. Стоявшее перед Айшой зеркало заливал теплый желтый свет. Лицо невольницы не отражалось в маленьком кругляше полированного металла, но женщина чувствовала – Сальма улыбается.
Айша благодарно удержала руку девушки у себя на плече – я никогда не забуду, спасибо тебе, о Сальма. Та мягко отняла свои пальцы и продолжила вынимать длинные ханьские шпильки с золотыми коваными навершиями. Потом принялась разматывать длинную черную прядь, накрученную на центральный золотой валик, – к обеим его сторонам на ханьский манер крепились цветы из сиреневого и алого шелка. Айша улыбнулась своему отражению в зеркале и промокнула губы влажным платком.
Нежно звякнули тоненькие браслеты, и руки Аззы заботливо подали низенькую корзинку с другими отрезами распаренного хлопка. Айша принялась прикладывать их к лицу и к глазам.
– Оставь нас, – отмахнулась она от невольницы.
Азза покорно попятилась к двери. После того как Айша подарила мальчишке Утбу, рабыни стали гораздо покорнее. Говорили, что Ханид не потащил молодую избалованную невольницу к себе в бедный угол, а благоразумно отвел ее к торговцу. И сейчас радовался новому просторному дому среди тенистых парков аль-Мухаррима – нынче в той части столицы можно было снять жилище по весьма сходной цене.
Айша усмехнулась: в книгах наставлений говорилось, что раб должен бояться продажи, как животное коновала, – только тогда, мол, в доме будет порядок. Что ж, это оказалось сущей правдой.
– Сальма, – мягко обратилась она к девушке, – тебе пора войти в харим благородного человека. Нравится тебе кто-нибудь?
По тому, как на мгновение замерли ласковые руки невольницы, по горячей сумятице вокруг ее разума Айша поняла – кто-то нравится, и к тому же сильно.
– Ну?.. – ободряюще улыбнулась она и снова провела ладонью по ее руке.
– Ох, госпожа… мое сердце бьется для Саида аль-Амина, о госпожа… Но где славный военачальник – и где бедная рабыня?
Айша засмеялась и похлопала ее по руке: