Чтение онлайн

— Повторим?

— Повторим.

«Пить больше не буду. Сделаю вид, что глотаю, но к вину не притронусь. Если голова останется светлой, Вадик для меня не опасен».

Вадик ударился в воспоминания:

— Слушай, помнишь, как мы яростно спорили?

— Мы разные, в этом проблема, — она снова глотнула вина и закрыла глаза.

— Нравится? Хочешь, подарю пару бутылок?

— Не откажусь.

Вадик оказывал Гере особенное внимание, и она видела, что дело здесь не в желании восстановить прежнюю «дружбу». Их школьные отношения были натянутыми, никаких нежных чувств с ее стороны. Вадик подкидывал ей такие сюрпризы, от чего у нее возникали проблемы. Мышь в ранце, испорченные тетради с контрольной, выброшенный в окошко учебник — такие «знаки внимания» дружескими не назовешь. Когда перед выпускными он отличился опять — сжег кислотой ее юбку, терпение кончилось. Они подрались в раздевалке для мальчиков.

Раньше Гера считала Вадика человеком с ограниченным потенциалом. Спустя годы он научился производить впечатление, но все равно оставался все тем же мелким засранцем.

И этот засранец сидел напротив нее, как преданный друг.

— Куришь? — он протянул сигарету.

— Только в торжественных случаях.

— А сейчас какой случай?

— Пожалуй, особый.

Он щелкнул зажигалкой, она прикурила. Затянулась.

— Над тобой отличная вытяжка. Работает как пылесос.

Она запрокинула голову. Уходящие ввысь серебристые трубы висели над каждым столом. В их светильнике точечные лампочки располагались по краю, а в недрах трубы слышался гул.

— Батин столик. Мощная вытяжка только здесь, в остальных послабее. Дорогая игрушка. Смотри!

Он оторвал край от салфетки, положил на ладонь, поднял руку — медленно, искоса поглядывая на Геру. Бумага запрыгала, приподнялась над ладонью и пулей улетела в трубу.

— По краю вытяжки детекторы с нейтрализатором запаха, вроде аэрозоля. Аэрозоль нам доставляют из-за границы. В основе всей этой байды — лавандовое масло. Лаванда перебивает многие запахи, — Вадик что-то покрутил, и серебристая конструкция чуть соскользнула вниз. — Оп! Лампу можно поднять или изменить освещение — такое вот изделие номер один.

— Твой отец сидит на марихуане?

Он косо на нее посмотрел:

— Ты что, вчера родилась?

Гера положила сигарету на край низкой креманки с апельсиновым джемом, поданным к мясу. Горстка пепла упала на стол.

Вадик поглаживал ее по спине.

— Сейчас начнется представление. В духе «Голубого огонька» времен застоя, прикалываешься?

— Не успеваю. Но вижу, что ситуация «один-ноль» не в пользу директрисы. И чья это инициатива?

— Требование руководства школы. Как говорится, без комментариев.

Привычный к оргиям клуб превратился в театр абсурда. На сцене до смешного неубедительно смотрелись артисты, исполнявшие песни из репертуара далеких восьмидесятых. Гера понимала: программа одобрена директрисой.

Верхний свет погасили. Зал пронзили тонкие нити; — плитка волшебным образом отражала лучи, наполняя дымную, прокуренную атмосферу мистической аурой.

Звуки становились громче, от ярких вспышек софитов в глазах появились круги. Теперь Гера двигалась резко: предметы двоились, подробности смазывались.

В проходах между столиками танцевали. Люди соединялись, превращаясь в многоруких чудовищ, как будто бы она попала на бал индийских богов. Она протерла глаза.

Откуда-то появилась уборщица и старательно замахала тряпкой.

Или это стриптизерша, танцующая возле швабры?

Или черная колдунья Мамбо?

Темнолицая Мамбо мечется возле шеста в стенаниях, сыплет под ноги то ли муку, то ли снег. Плачет, поет, взывает к лоа: «Папа Легба, открой ворота! Папа Легба, открой ворота!». Самозабвенно красива сейчас колдунья. Ее лицо разглаживается, светлеет. Руки переплетаются, двигаются в такт барабанным звукам. Мука сыплется перьями убитого петуха, застилая глаза. «Я слежу за тобой», — шепчет ей на ухо Мамбо. — «Я вернусь, чтобы открыть нужную дверь».

Вадик дернул ее за руку, и она очнулась. Вино запросилось наружу.

— Что с тобой? Дать глоток минеральной воды?

— Нет, — она повела рукой, — мне… нужно… носик припудрить!

Не успела она отойти от стола, как к ней подошел невысокий мужчина.

— Потанцуем?

Она узнала Пашу Карпухина — личность талантливую, неординарную, обласканную директрисой. Из-за модной испанской бородки Паша выглядел солидно, хотелось обратиться к нему по имени-отчеству.

— Не может быть! Пашка? Сколько лет, сколько зим!

Паша обнял Геру за талию, и они заскользили по кругу.

— Как поживаешь?

Одноклассник вежливо отозвался:

— Неплохо. Как ты?

— Работаю. Не замужем.

— А я женат. У меня две дочери-погодки: четыре и три года.

— Как летит время. Где ты работаешь?

— Я психиатр. Приходится работать с такими необычными типами!

— Почему ты выбрал психиатрию? У тебя же красный диплом был — открытая дорога в МГУ.

— Психиатрия мне интересна.

— Чем?

Павел охотно углубился в дебри вопроса:

— Как ты думаешь, почему люди воспринимают реальность по-разному? И где та грань, переступив через которую становишься нашим клиентом?

Гера пожала плечами:

— Никогда не задумывалась. Это повод для размышления.

— Вот! — он с размаха сжал ее плечи. — Нужно задумываться о жизненных гранях. Чужие судьбы — они, как одежда. Ничто не мешает тебе видеть мир чужими глазами. Сравнивая себя с кем-то, ты учишься взгляду со стороны. Но главное даже не это. Фотографы знают: правильный ракурс обеспечивает им успех фотоснимка. Но как это — правильно? Из положения лежа? Подбородок задавит. А если подняться повыше? Ага! Открылись прекрасные глаза, нежный лоб и чудесные ушки. Каждый из нас видит то, что хочет увидеть. То же самое с чувствами. Вот как ты представляешь себе сожаление?

Гера включилась в игру:

— По-моему, это ощущение неудобства. Потеря комфорта, утрата.

— Это твое восприятие. И не факт, что Вадик с тобой согласится. Один из моих пациентов утверждал, что сожаление — это ветер.

— Необычно и красиво. Но непонятно.

— Представь себе ма-аленький смерч. А теперь представь, что этот смерч уносит все сожаления. Чувства, унесенные смерчем — красиво? Жизни, отобранные человеком, который не сожалеет — красиво?

«Как бы перевести разговор на что-то другое?»