Чтение онлайн

Парни подтянулись. Глядя на них, Лени успокоилась. В любом городе мира, в любой исторический отрезок таких лиц найдется сотня-другая, не больше. Их глазами история разглядывает то, что ей пока в диковинку.

Но тут Лени по-настоящему и разволновалась. Конечно, она знала, на что способны ее друзья. Хоть они и были совсем разные и могли на спор, вполне правдоподобно, изобразить бандитов из Кройцберга или стать абсолютно невыносимыми, как сегодня, но красоту они чувствовали и ловили как никто. Охотились за ней, находя ее во всем, где только можно было найти.

Шпеер потому и пригласил их к себе в бюро.

Вальтер с Георгом знали его давно, когда-то вместе они учились на одном курсе в Высшем техническом училище Берлина в Шарлоттенбурге у знаменитого профессора Тессенова. Летом вся их компания ходила на байдарках, в основном по мекленбургским озерам, зимой каталась на лыжах в Австрийских Альпах. Именно там они и познакомились с Максом, тот тоже изучал архитектуру, но в другом берлинском заведении. Шпеер в 23 года стал ассистентом у своего профессора, оставшись на кафедре и проводя три раза в неделю семинар. Вот тут-то судьба и свела его с Эриком. Тому учеба давалась с легкостью, занятия он часто пропускал, но при этом старался уличить молодого ассистента в незнании и слабости. Борьба была нешуточная и длилась почти год, но в итоге они друг в друге разобрались – Эрик стал его любимым учеником и после окончания курса был торжественно посвящен в ряды общества водно-горного туризма. С тех пор четверка не расставалась, а в 1935 году Шпеер пригласил их вместе поработать над берлинскими проектами. В Баварских Альпах, в деревушке Остертале, он снял маленький охотничий домик, разместил в трех небольших комнатах несколько чертежных досок и даже перевез туда семью. Счастливые времена альпийской коммуны быстро пролетели, сейчас у Шпеера была большая мастерская для уединенной работы в Оберзальцбурге, в закрытой зоне, рядом с горной резиденцией Гитлера «Бергхоф». Но четверка это место не очень жаловала и, к счастью, из Берлина давно уже не выезжала.

Бюро Шпеера пользовалось славой надежного и безопасного прибежища для творческих людей, ценящих свободу слова и взглядов. Он умудрился выторговать у Гитлера право выбирать сотрудников по собственному разумению, сославшись на то, что все талантливые партийцы уже себя где-то нашли, а работать с кадрами второго эшелона над таким серьезным проектом недопустимо. Как-то раз, под действием эйфории, когда Германия окончательно вернула себе Рейнскую область, Вальтер собрался вступать в НСДАП и попросил у Шпеера рекомендацию.

«В партию? Это еще зачем? Довольно с вас, что я там состою». Этот ответ шефа еще более воодушевил творческий персонал.

Сам Шпеер, получив от Гитлера важное задание по реконструкции Берлина, остался в статусе независимого архитектора и был освобожден от обязанности информировать партию и город о своих планах. Он поступил в непосредственное распоряжение фюрера, и так как они оба люто ненавидели чиновников, бюро Шпеера не было включено в систему Городского управления, а действовало как большой и независимый исследовательский институт.

Не сказать что четверка была абсолютно довольна тем, чем занималась. Скорее, они пытались найти в идеях, которые им периодически спускал шеф, хоть какую-то правду. Ему ведь тоже приходилось нелегко – как только Гитлер приезжал в Берлин, он заходил в бюро почти каждую ночь, благо, от веранды рейхсканцелярии было пять минут ходу садами. Он приходил один, и они засиживались со Шпеером до утра.

Каждый из входящих что-то шептал на ухо Максу.

– И какой у вас сегодня пароль? – спросила Лени Вальтера.

– Как всегда, экзотический. «Игуана».

– «Игуана»? Почему?

– Эрик читает сейчас «Жизнь животных» Брема.

– А как же охрана?

– Я сам охрана, – улыбнулся Макс, пропустив последнего гостя. – Ты думаешь, почему Ковроед передал под наше бюро именно это здание? Чтобы проникать сюда незаметно для глаз общественности. Он и проход в стене министерских садов распорядился сделать, и дорожку из гравия насыпать. Последнее время он водит сюда свое «застольное общество», тех, с кем ужинает и ночами время за разговорами коротает. Берут связку ключей, фонарики, и наш шеф приводит всю эту гопкомпанию сюда, макет показывать. Естественно, Гитлер сразу же ночную охрану распорядился убрать, сказал, что в этом здании в самом сердце рейха можно опасаться лишь привидений, а с ними он и сам как-нибудь договорится.

Поднялись, наконец, на верхний этаж. В широком проходе, растянувшись на несколько бывших выставочных залов, стоял огромный тридцатиметровый макет. Вернее, огромным было пока только его основание, а застроенной – только небольшая центральная часть. Они сразу прошли в дальнее помещение, где и располагались рабочие места архитекторов.

Свет не включали, ограничились только несколькими свечами. Четверка вытащила брючные ремни, нацепила на них гитары, даже не пробуя их настроить, и без предупреждения заиграла.

Игрой это, конечно, было назвать сложно. По крайней мере, на взгляд цивилизованного европейца. Это было чем-то невообразимым. Первое время попросту нелепым, потом они поймали какой-то монотонный ритм и через минуту их уже нельзя было спокойно слушать. Они стояли, покачиваясь, и все как один были в трансе. Мало того, в трансе были уже почти все присутствующие. Макс и Вальтер разлетались и сходились какими-то потусторонними мелодиями, Георг протягивал совсем уж минималистичные коленца, причем на его гитаре не было двух самых тонких струн – видимо, снял, чтоб не мешали. А Эрик вообще издавал звуки, лишь постукивая руками по деке.

– От струн мои пальчики грубеют, а киски моих подружек этого не любят, – объяснил он Лени позже.

В какой-то момент Лени показалось, что время остановилось. Потом она перестала чувствовать свое тело. Потом с очевидной ясностью пришла мысль, что в мире не существует неправильных нот и аккордов. На нее, словно водопадом, что-то лилось с небес, и казалось, что это будет длиться вечно и никогда не закончится. Она мгновенно увидела свой будущий фильм – от начала и до конца. Ей даже показалось, что еще немного, и она вдруг в одночасье поймет какой-то древний язык.

Вальтер пел. Песней в обычном понимании назвать это тоже было трудно. Фонемы продолжали мелодию, слова складывались и рифмовались сами по себе, а чаще звучали совсем без рифмы. Иногда только губы не поспевали за сердцем, и через какие-то фразы он просто перескакивал. Смысл их был таков, каким, возможно, будет смысл тех последних слов, которые услышит человек умирая.

Сколько все это длилось, сказать сложно. Музыка то срывалась почти что в шум, то была настолько тихой, что казалось – тише этих звуков мир не знает.