Чтение онлайн

Здесь нетрудно было увидеть руку Бога – руку, выдернувшую его из Акры, чтобы привести в Ассизи, а теперь и сюда, вместе с ней. Он всматривался в бледное лицо, обрамленное черными волосами, пытаясь увидеть в Амате девочку, застенчиво поглядывавшую на него с башенки у ворот. Сколько же лет прошло? Ну да, восемь. Девушка однажды призналась не без смущения, что ей исполнилось девятнадцать. Господи Боже, наверняка она!

Он задохнулся, как человек, увидевший вдруг на земле ценную монету, и, как тот человек, первым делом наступающий на монету ногой, чтобы никто не заметил, Орфео решил пока утаить свое открытие. Вскоре, выбрав подходящее время и настроение, он откроет ей злосчастную связь, протянувшуюся между его и ее прошлым. Пока же станет наблюдать, как разворачивается ее судьба в настоящем. Зная, что пришлось пережить этой женщине, он с новой силой дивился и восхищался ею.

Полусонный Джакопоне приподнялся на соломенном ложе и подполз к передку повозки. Амата махнула остальным двигаться вперед. Как только они оказались в виду стен, на укреплениях стало больше стражей. Амата обводила стены глазами, будто отыскивала среди воинов знакомые лица. Вскоре их окликнули, приказывая назвать себя и свое дело.

– Разве Клето Монти больше не сторожит ворота? – крикнула в ответ Амата.

– Не знаю такого, – отозвались со стены.

– Восемь лет как умер, госпожа, – вмешался другой голос. – Убит при нападении на замок.

– Я не знала, – прошептала она так тихо, что слышать могли только спутники.

Плечи ее на миг поникли, но девушка снова обратилась к страже в полный голос:

– Амата ди Буонконте и Джакопо дей Бенедетти да Тоди ищут гостеприимства дяди, графа Гвидо ди Капитанио!

– Самозванцы! – крикнули с ворот. – Амата ди Буонконте погибла при том же налете. А сиор Джакопо сошел с ума и покончил с собой после смерти своей благородной супруги.

При этих словах Джакопоне вскинул голову и прогремел:

– Поди приведи ее дядю, безмозглый дурень. Или ты ослеп, идиот, что принял нас за призраков?

Слезы вдруг подступили к глазам Орфео, смотревшего, как страж скрылся за парапетом. Хотелось смеяться, хотелось плакать – от радости и горя за Амату и ее кузена. Он поправил на голове шлем и опустил забрало, чтобы скрыть свои чувства от спутников.

Несколько минут прошло в молчании – обе стороны неподвижно ждали. Затем Орфео услышал за стеной шумную суматоху, пронзительные женские восклицания, и среди них – низкий мужской голос, выкрикивавший, кажется, приказы всем одновременно. Ворота внезапно распахнулись, и голос прокричал:

– Где она?

Амата соскользнула лошади и стояла, обняв ее рукой за шею.

– Меня здесь примут, дядя? – спросила она огромного медведя, вывалившегося из ворот ей навстречу.

Несколько длинных шагов – и он подхватывает ее на могучие руки. Лошадка отскочила в сторону, и Амата ткнулась носом в нечесаную седую бороду. Дядя наконец поставил ее на землю и ухватил за плечи, отстранив на вытянутую руку.

– Амата, милая девочка! Мы месяцами искали тебя повсюду, но ты словно сквозь землю провалилась. И никто из выживших не мог назвать разбойников.

– Меня много лет держали пленницей в коммуне Ассизи. Это долгая и не слишком веселая история. Но теперь я здесь и свободна.

Граф Гвидо взял ее за руки и покачал головой.

– А я оплакивал тебя так же, как родную мою Ванну. Мы ведь и ее потеряли через год примерно после тебя.

– Сиор Джакопо мне рассказал. Мне так жаль вас. Граф оглянулся, словно только теперь заметил караван.

Взгляд его перелетал от лица к лицу, и Орфео снова поднял забрало. Наконец рыжевато-карие глаза остановились на худом, пепельно-бледном лице кающегося.

– Сиор Джакопо? – ужаснулся граф. – Во что ты превратился!

– Это еще хорошо, – Джакопо умудрился выдавить усмешку. – Я повидал ад, но теперь вернулся оттуда.

– Самое время заколоть тучного тельца, – крикнул граф, обернувшись к стоявшей в воротах челяди. – Хозяин вернулся, готовьте пир!

Он перехватил поводья кобылки и, обхватив девушку свободной рукой, повлек ее в замок. Плечи ее вздрогнули, и Амата наконец расплакалась.

Орфео, спешившись, пошел за ними. До него долетали обрывки разговора.

– Я не была уверена...

– Ба! Бонифацио – жирная навозная лепешка. Мы все знали...

После каких-то ее слов граф Гвидо резко остановился и взглянул в заплаканное лицо девушки. Сказал очень отчетливо:

– Каждый день, когда он наказывал тебя, был для твоего отца пыткой. Он поступал, как считал необходимым, но это разбило ему сердце. Ты для него была драгоценнейшим в мире сокровищем, и он не знал, что делать, когда Бонифацио осквернил его алмаз. Это дядю своего он не мог простить.

Амата снова оперлась на его руку и спрятала лицо у него на плече. Взглянув поверх ее головы и заметив Орфео, граф поморщился и повелительно махнул рукой.

– Отведи лошадей в конюшню, парень. Нечего подслушивать хозяйские разговоры.

– Но... – начал было возражать Орфео.

Амата должна была объяснить, что он близкий друг, а не просто наемный охранник, но девушка даже головы не повернула. Теперь Орфео заметил, что повозку уже отвели в сторону и слуга провожает Джакопо в большой зал. Орфео взял поводья кобылки и отступил за повозку. Граф свистнул тоненькой светловолосой малышке лет семи или восьми на вид:

– Иди-ка сюда, Терезина. Вот дедушка тебя удивит!

Джакопоне вытянулся на широкой постели своего тестя, перед камином в большом зале крепости. От тепла и усталости после тряски в повозке его клонило в сон.

В этом самом зале они впервые встретились с Ванной. Кающийся прикрыл глаза, вспоминая, какой она была в тот день: в простом зеленом платье, в прикрывающей волосы мантилье. Она почти не поднимала на него глаз, стояла потупившись, пока он обращался к ее родителям, обсуждая условия брачного контракта. Скромная сельская девушка вовсе не походила на развязных дам, с которыми он встречался в Тоди. Ей недоставало светского лоска, и это, пожалуй, даже привлекало жениха: придется пообтесать ее, прежде чем представить обществу. Зато природная красота, должным образом поданная, в обрамлении драгоценностей, станет притягательным магнитом и опорой в его карьере. Купцы станут стекаться в его дом со всего города, ради одного только удовольствия поцеловать ее юную ручку, пусть даже слишком загорелую. Ванна non vanitas [61] . Он бы понял это, останься она в живых. Мог понять и тогда, если бы постиг истину, с которой она жила повседневно. Почему только гибельная случайность открыла ему глаза? Он натянул на голову тяжелую перину Гвидо, пропахшую потом старого немытого воина. Стал молиться: «Когда же, о Господи, ты отпустишь меня? Когда я смогу увидеть ее сияющую душу и молить о прощении?»