Чтение онлайн

– Зачем все эти сложности? – Ланге показал на папку. – Можно просто отказаться от участия в торгах. Не надо разыгрывать спектакль. Мелкие акционеры приобретут государственный пакет и затем продадут нам нулевой стапель или любую его часть.

– Это в вашем немецком мире можно обойтись без лишних сложностей, – банкир спрятал свой экземпляр в портфель. – У нас вся госсобственность продается на конкурсной основе. Без официальных торгов никто не зафиксирует передачу имущества из одних рук в другие. Спектакль – непременное условие сделки.

– Это не имеет практического смысла, – Пауль Ланге опустил голову на подушку. – Мы здесь выступаем не актёрами, а простыми статистами. Будет в массовке на одного участника больше или меньше – не играет принципиальной роли…

– Играет, - Мамут шумно вздохнул. – В этой стране большое значение имеют ритуалы. Коммунисты за долгие годы хорошо всех приучили. У вас ведь тоже кричали, - Мамут понизил голос до шёпота, - «Хайль Гитлер», а под шумок решали личные проблемы.

– Ну, это было давно, такая политика…

– Сейчас тоже политика. А экономики без политики не бывает. Сказано провести «честные» торги – значит, их нужно провести. Тогда дальнейшие действиямелких акционеров по продаже нулевого стапеля будут законодательно легализованы. Вы пытались купить завод целиком, но… проиграли аукцион. Затем подумали и выкупили у победителей часть имущества, но… потом и уже без конкурса.

– Непрозрачно как-то всё, – Пауль Ланге смотрел в потолок.

– Это жизнь.

– Сергей, почему мне не дают возможности позвонить?

– Пауль, вы находитесь под моим патронатом как сын старого друга. Сейчас вы, конечно, в безопасности, но от телефонных звонков лучше пока воздержаться. Скоро будут найдены все инициаторы ваших злоключений, тогда сможете спокойно общаться с миром. А пока только через меня.

– Вы считаете, что спектакль с торгами всё-таки нужен? – Ланге вернулся к больной для себя теме.

– В этой стране прозрачные сделки не совершаются в принципе, – Мамут тяжело вздохнул. – У нас правит бюрократия. Прозрачность и ясность правил удаляют чиновника от кормушки, лишают властных полномочий и делают его существование бессмысленным. На продаже этой верфи много людей нагреют свои руки.

– «Нагреют»?

– Получат выгоду от сделки. Я имею в виду и взятки, и откаты, и комиссионные, и политические дивиденды. Губернатору, например, нужно рассчитаться с накопившимися долгами, он лично обещал это президенту. Управленцы из фонда госимущества, Министерства промышленной политики и депутаты профильного комитета возьмут свои комиссионные «за содействие» в дальнейшей продаже флагмана украинского судостроения – продаже по частям разным владельцам. Так что, Пауль, мы в этой пьесе даже не статисты, а молчаливая декорация… мебель. Придётся вам, коллега, немного пожить в чужом закулисье.

– Я мечтаю о том, чтобы этот театр поскорее закончился.

– Закончится, лишь бы не вешалкой…

***

Да что за хрень, в конце концов?Татьяна Седловицкая порылась в пепельнице и откопала смятый окурок.

Вчерашние бизнес-посиделки закончились с убытком. Коля-бригадир, по договорённости, прислал к ней своих дальнобойщиков, чтоб они могли развлечься. Однако «источник интимных услуг» исчез. Пришлось пить водку с мужиками и кормить их за свой счёт. Всё, что вынесла из холодильника Вазгена, всё сожрали. А этот авторитет сам виноват – нечего оставлять дом без присмотра. Она женщина слабая, не смогла пройти мимо. Зачем ворота открытыми держать?

Седловицкая глядела в пыльное окно и пыталась собрать вялые мозги в кучу. Получалось плохо. Натянутая внутри похмельная струна возвращала её на новый круг необходимости «лечить голову». Струна звенела высокой нотой, а «лекарства» не было.

Пойти к Любе в магазин и взять под запись? – Не даст. Я там уже зависла на четыре сотни. Одолжить у Антона? – Нет, не получится. Он вчера спрашивал за старый долг. У матери? – Пенсию ещё не приносили…

Окинув мутным взглядом кухонный стол, полный грязных тарелок, остановилась на старой немецкой ложке. С тыльной стороны столового прибора чёткое фабричное клеймо и фашистская свастика. После войны отец нашел её в огороде. Серебряное напыление местами вытерлось, но загадочные цифры на заводской эмблеме можно было выдать за пробу ценного металла. Седловицкая тщательно вытерлаложку, сунула в карман грязного пуховика и двинулась на другой конец села к магазину.

Деревенский «супермаркет» был с утра безлюден. Она сразу пошла на кассу к Любе.

– Вот, серебро. Интересует? – кинула на прилавок ложку. – Немцы в хате оставили. В сорок третьем. Семейная реликвия…

– Эх, Татьяна, Татьяна. Прекращай бухать… Сгоришь ведь, - хозяйка магазина брезгливо рассматривала ложку.

– Серебряная, не бзди, - хрипло выдавила Седловицкая, - больше ста гривен стоит… наверное…

– Татьяна, - отодвинула сверток, - я не могу верить тебе бесконечно, – открыла замусоленную тетрадь. – Вот, смотри: ты мне должна четыреста семь гривен и это уже восемь месяцев…

– Люба, через неделю верну…

– А-а, я уже это полгода слышу, – подвинула ложку к себе. – Сколько хочешь?

– Бутылку водки и две пачки «Примы»… Люба, это серебро… настоящее…

– Рядом с серебром лежала. Последний раз, Татьяна, без денег больше не приходи. Мне тут бартер разводить не с руки.

Седловицкая вернулась домой. Отодвинув в сторону грязные тарелки, налила большую стопку водки и жадно выпила. Прислушалась к себе. Похмельная струна ослабла. Она прикурила сигарету. Мир стал обретать привычные подобие и образ.