Заносы
Шрифт:
Не менее удивительно было и то, что другом и оппонентом отца по ночным спорам был еврей убежденный антикоммунист! Всю жизнь они спорили, но так и не пришли к единому мнению!
Дед капиталист директорствовал до середины 30-х годов. А потом началась борьба с безграмотностью и местные коммуняки, освоив алфавит, стали строчить на него жалобы в райком – за что боролись?! Капиталист заводом командует! Мало того, он еще и в бога верит! Для чего революцию делали?! Мы, как сознательные члены Партии протестуем! Коммунисты должны руководить, а не какие-то недобитые буржуи!
Их тоже трое было этих членов. Деда вызвали в райком, показали это письмо. Посоветовали сменить работу – грозят, мол, в обком написать и выше. Времена суровые. Как бы не было беды! Грамотность – она не всем на пользу. Дед капиталист работы не боялся и хорошо разбирался в машинах. Он ушел на другой завод. Какие чувства им обуревали, мне уже не понять. Лидер протестной тройки стал-таки директором, его дружки тоже получили должности. И все бы им хорошо, да производство стало загибаться. Продержались они на новых должностях 10 месяцев, и, какая несправедливость – родная коммунистическая партия поперла их за развал предприятия! Деду предложили вернуться. «Годы не те, – он сказал, – пусть Николай!..»
Мой дядя Коля очень любил и понимал машины, а дураков ненавидел лютой ненавистью. Трудно ему было работать на своем заводе в стране, упразднившей частную собственность на результаты собственного труда. Малейшая резкость с его стороны и даже обычная требовательность, без которой производство немыслимо, воспринимались, как эксплуатация рабочего класса сыном капиталиста.
Уже ни отец, ни мать, ни дядя Коля не ответят на мои многочисленные вопросы. Раньше опасались, а сейчас поздно.
«Нужно вовремя открыть свое прошлое, ведь у него тоже есть свой срок годности и он может истечь…»
Это о нас – не укладывающихся ни в какие сроки и теряющих свой шанс на собственное будущее.
Прощай, Партия!
Перед самым отпуском начальник мой – голубоглазая и обаятельная, если не злится, Лидия Георгиевна строго напомнила:
– Ты партвзносы платить думаешь или нет? Виктора Ивановича видела, парторга, сказал, что ты уже за несколько месяцев задолжал.
Думал я, думал и 17 августа написал заявление на очередной отпуск и в партком – прошу со взносами не беспокоить и коммунистом не считать. Отнес и то, и другое по назначению. Получил деньги. Свобода! И сэкономил.
Пришел попрощаться.
– Не забудь про взносы! – Лидия беспокоится.
– А я уже беспартийный!
– Как это?
– А вот так!
– Ну, это еще какое решение партком примет!
– Да плевал я на их решение! Не хочу больше в Партии быть!
– А не пожалеешь?
– Не знаю, – честно признался. – Но очень уж она надоела! А ты не думаешь выходить из этих рядов?
– Не-ет, – задумчиво повела головой. – На пожар что ли!
Отгулял я первый день своего отпуска. А 19-го что-то непонятное – то «Лебединое озеро», то какие-то перепуганные люди говорят, что они хотят, чтоб порядок был, пока Горбачева нет. Ну и правильно, молодцы! Порядок всегда должен быть – есть Горбачев или нет – какая разница! А где он, кстати? Тоже непонятно. То ли болен, то ли помер, то ли просто в отпуске, как и я. Указ этот ничего, вроде, к хорошему призывает. Но стилистика странная и подозрительно знакомая. Слушать мне их некогда – дела в городе нашлись. Вечером возвращаюсь на электричке через мост – по набережной – настоящие живые танки! В смысле сами двигаются. Но медленно. Машины мешают. Народ к стеклам кинулся. «Танки!» – изумленно завопили два пацаненка и запрыгали от радости – Ура-а-а!
Что такое?! Танки в городе – это вопиющий, даже «вопящий», как говорит Мишка крановщик, беспорядок. Они же асфальт попортят, машины могут помять, да мало ли чего. В город даже трактора не пускают, не то что танки! Какой дурак их сюда привел?! Не зря этот ГКЧП беспокоился!
Вернулся на Арбат. А у Дома правительства баррикады строят! Самые настоящие. Как в 1905 году!
– Ребята, вы от кого обороняться собираетесь? – спрашиваю.
– А вы, что, не знаете?
– Да я в отпуске!
– Коммуняки хотят повернуть историю вспять!
– Но это же глупо!
– А когда они умными были?
Вот тебе и ГКЧП! Ах, вы, думаю, динозавры! Запустили танки в город и еще про порядок вякать. И давай помогать ребятам укреплять баррикаду. Таскали длинную рифленую арматуру и, просовывая ее в петли железобетонных блоков и во все дырявое, чтобы связать разнородный хлам, крепили оборону. Испачкался, ночь на дворе.
– Ладно, – говорю. – Вы держитесь. Я домой.
– Не останешься?
– Не. Завтра утром приеду. А если вы здесь погибнете смертью героев, вольюсь в антикоммунистическое подполье. Будет кому продолжить святое дело.
– Ну, как знаешь.
Ночевать там на ступеньках некомфортно, а потом еще и страшновато. Внутрь всех не пускали, но я особо и не рвался. Автомат не дали. Что случись – вмиг беспомощной мишенью станешь, а мне это никогда не нравилось. Но мне и в Армии автомат только без патронов доверяли. Так что, может, и к лучшему. Знакомые девчата из «Российской газеты» остались. Хорошо им коммерсанты два ящика сухого вина притаранили. Заложники конфликта между прошлым и будущим – они там у стеночки вокруг этих ящиков сгруппировались и – будь, что будет!
Хоть я с ними там и не ночевал, но на коммуняков сильно разозлился! И вся наша подопытная живность воспротивилась! Это кем надо быть, чтобы корячиться на пути прогресса!? Не дают стране эволюционировать! И отпуск испортили! Целыми днями у Белого Дома ошивался, чтобы морально поддержать Президента и новую Россию.
Какая чудная была погода, какими светлыми – лица! И музыка по телевизору замечательная, и «Эхо Москвы» все правильно говорило. И в Киеве реагировали как надо – «Хай живэ КПСС на Чернобыльской АЭС!»
Мысли о возможной беде не покидали, но в воздухе уже вовсю разлилась тревожно пощипывающая эйфория всепронизывающей свободы. Многие тогда схватили дозу. Народ толпился у Белого дома, как всегда надеялся на лучшее и с интересом ждал – будут убивать или нет.
«Мне надоело выполнять приказы дураков!» – хмуро сказал генерал Лебедь, и у гэкачепистов затряслись не только руки и ноги, но и внутренности. Танки развернулись. Танкистов закидали конфетами, печеньем, сгущенкой, цветами. Борис Николаевич влез на танк и сказал речь. Замедлившее было ход, колесо истории, прогромыхав по набережной, Садовому, Красной Пресне, и получив очередное жертвоприношение, покатилось вперед.