Записки следопыта
Шрифт:
Ночью мы с командиром отделения Бокуновым и бойцом Шиловым вышли в наряд. Ингус шел впереди на длинном поводке. Ночь стояла лунная, но набегавшие облака и поднимавшийся из низин туман скрывали луну, ограничивали видимость. Собака часто останавливалась, прислушивалась. Тихо все было, спокойно.
Дошли мы до реки Ушагал. На том берегу — китайский город Сончо-гоу, почти посередине реки — принадлежавший нам остров Медян.
Ингус, повернув морду в сторону острова, навострил уши, принюхался, забеспокоился. Стало ясно, что на острове кто-то есть. Но как туда добраться? На отлогом берегу нашли брошенную, рассохшуюся лодку. Я с Ингусом и Шилов на этой лодке отправились к острову, а Бокунов остался, чтобы в случае столкновения с нарушителями прикрыть нас огнем.
В лодку просачивалась вода, и все же до острова мы добрались благополучно. Обследовав его, обнаружили двух бродячих собак, и все. Решили возвращаться.
Как только достигли середины протоки, нас подхватило стремительное течение, и наша лодка начала тонуть, да так быстро, что мы с Шиловым и моргнуть не успели, как оказались в воде.
Ингус, не испытывая никаких затруднений, пустился вплавь и вскоре добрался до берега. Сидит и смотрит, как мы с Шиловым «купаемся».
На всю жизнь запомнил я это «купание». На быстрине, в полном обмундировании, с оружием едва-едва удержался я на поверхности. Сапоги и шинель намокшая так и тянули на дно. Как ни старался, сумел избавиться только от одного сапога. А силы уже были на исходе.
Впрочем Шилову пришлось совсем туго. Видя, что я активно работаю руками и, стало быть, пока держусь, Бокунов разделся и поспешил на помощь Шилову. А кто же меня выручит? Сил почти не осталось, вот-вот уйду под воду. Собрался с духом, кричу:
— Ингус, спасай!
Он с лаем бросился в воду. Каких-то два-три метра нас разделяли, когда я с головой ушел под воду. Невероятным усилием еще раз вынырнул. И в тот же миг Ингус крепко ухватил меня за плечо и потянул к берегу, — я помогал ему слабыми гребками. Наконец ноги мои коснулись дна. Выбравшись на мелководье, хотел обнять своего спасителя, но Ингус бросился спасать Бокунова и Шилова. Ну и силища! Ухватил зубами весло, за которое держались мои товарищи, и поволок их к берегу.
От верной смерти нас спас Ингус. Впрочем не в первый и не в последний раз. И я его, как мог, оберегал, под пули без крайней надобности не посылал. Однако уберечь не смог…
ВСТРЕЧА В ТАЕЖНОЙ ТРУЩОБЕ
1
Оглядываясь на прожитые годы, я часто думаю о том, как много в ходе жизни зависит от нашей к ней внимательности, от понимания того, что открывает она нам в своем течении. Такой опыт я вынес из своего житья-бытья на границе, — оно складывалось так, что внимание по необходимости вошло у меня в привычку: нельзя было ни на миг поверить в пограничную тишину, довериться привычно обыденному ходу вещей — «текучке» нехитрого служебного распорядка. Исхоженный нами и, казалось бы, во всех подробностях известный каждому из нас участок границы приходилось изо дня в день проверять и исследовать заново.
Такое, я бы сказал, постоянно внимательное отношение к повседневности, как пришлось мне убедиться, дает возможность открыть в себе новые возможности, развить способности, которые могут быть восприняты кем-то как необычные. Говорю я сейчас не о себе, а о пограничниках вообще, и ныне продолжающих «носить» ореол легендарности, за которым — суровые будни границы, побуждающие ее неусыпных стражей к нелегкой, бесстрашной работе над собой. То, чему научила меня та моя, боевая жизнь, я бы выразил еще и так: не дозволяй душе лениться, всматривайся в жизнь, изучай ее, и труд твой не пропадет.
Внимательность — дело нелегкое. Мы учились ей и тогда, когда, собираясь вместе, раскладывали друг для друга на столе разные вещи, — нужно было мгновенно зафиксировать их в памяти, а потом так же быстро определить, какой из предметов убрали. Аналогичные занятия проводили на местности. Кто-то из пограничников пройдет по тропе, надломит ветку, уронит спичку, а мы потом, идя следом, все это должны заприметить.
И, как я уже говорил, учила нас внимательности сама жизнь…
Неяркий осенний рассвет высветил дозорную тропу, таившуюся в зарослях терновника. Полуоблетевшие кусты касались рук влажными листьями, царапали шипами; еще не развеявшаяся после ночного дождя сырость стесняла дыхание. Но вынырнувшее из-за небесной хмари солнце озарило приграничье — и возвращавшимся из ночного наряда ребятам зашаталось бодрей…
Тот, кто шел в этот час по дозорной тропе первым, и увидел нитку, свисавшую с тернового шипа. Находка пограничников насторожила: нитка, оставленная неизвестным на мокрой ветке, была совершенно сухой. Кто-то прошел здесь совсем недавно (а может быть — только что?), зацепился за колючий куст и оставил «след».
Нетрудно было найти и следы, четко отпечатавшиеся на мокрой земле. Когда мы с Ингусом подоспели на подмогу, пограничники рассматривали их, пытаясь определить, сколько человек в эту ночь нарушило нашу государственную границу. Внимательно изучив отпечатки, я поделился своими опасениями с товарищами. Навряд ли к нам в страну пожаловала очередная группа контрабандистов: нарушителей было слишком много (я определил по следам — одиннадцать человек!). Шли они энергично и быстро, очень быстро, — так можно идти только налегке, контрабандисты же обычно несут на себе большие грузы.