Чтение онлайн

Внутри лодки было еще холоднее. В свете времянок, протянутых вдоль обшивки, я видел облачка пара, вырывавшиеся у меня изо рта при дыхании. А ноги… Каждый шаг давался мне с огромным трудом. Иногда мне начинало казаться, что к каждой ноге подвешена гиря в пару десятков килограммов, но ноги сами собой несли меня все дальше и дальше. Я прошел к носу, туда, где монтажники уже заканчивали заливать парафином очередной узел гальваноразвязок.

Планшеты со схемами, придавленные защитной каской, лежали там, где я оставил их несколько часов назад. Напялив каску, я пошел к монтажникам. Нужно было проверить выходные сигналы с пульта. Все произошло, когда я, склонившись над тестером, начал прозванивать соединения…

Что-то где-то пошло не так. В итоге громко затрещал рвущийся металл, пол накренился. Лестница с монтером покачнулась. Дикий крик разнесся по плавучему доку. Свет замигал и откуда-то издалека раздался крик — страшный крик, в котором воедино сплелись боль и страх. Палуба выскользнула у меня из-под ног, и я упал на спину.

Вытянув руки, я попытался за что-нибудь зацепиться, но не сумел. Если бы у меня не было колдовской защиты, то я, наверное, переломал бы себе руки и ноги, а то и вовсе шею свернул. Однако вышло так, что я, пролетев несколько метров по накренившейся палубе, ухнул в какой-то люк и, пролетев метра два, с головой ушел в черную маслянистую воду. Слава богу, тут оказалось неглубоко — вода доходила мне до подбородка. Но не вода пугала, а холод. Непереносимый холод.

Не помню точно, как все происходило тогда — наяву. Судя по всему, Тогот мне помог, иначе я бы не выжил. Но в кошмарном сне все было по-другому. Пропасть, в которую я сорвался, оказалась бездонной. Я бил по воде руками, чувствуя, что вот-вот конечности мои сведет судорога, и тогда все — я камнем пойду на дно, и ни один демон не поможет мне.

Сквозь толщу воды я видел горящие прожекторы, рвался к ним, но скользкая маслянистая вода обволакивала меня, мокрый ватник и валенки, превратившись в многопудовые гири, тянули вниз, во тьму, обещавшую покой и безмятежность. Еще мгновение… И я проснулся, весь в холодном поту. Рядом в постели сидела встревоженная Фатя.

— Артур, что с тобой?

Но я не ответил. Лишь отмахнулся. Глаза мои были еще полузакрыты, я все еще был там, в доке, залитом водой. Я стоял и кричал, но мой голос терялся в криках и грохоте наверху. Произошла авария. Корпус лодки сошел со стапеля, и всем, кто в этот миг был в доке, было не до меня, тем более что согласно разнарядке меня в это время в доке не должно было быть.

Единственное, что мне оставалось, так это попытаться спастись самому. Тогда я ничего не знал о Посвящении и поэтому приписывал слабость в коленях и дрожь в руках шоку от падения и ледяной воде. Хотя, как потом просветили меня местные ветераны, нормальный человек может оставаться в живых в такой воде не более полуминуты, а я пробыл на дне дока более часа. И все же…

Когда же я, наконец, понял, что никто никогда мне не поможет, я взвыл, уже готовый разреветься, словно сельская институтка, но вместо этого повернулся, повинуясь приказам Тогота, и пошел в холодную кромешную тьму, выставив вперед руки, словно зомби из плохого фильма ужасов.

Я не помнил, как натолкнулся на лестницу. Не помню, как мне удалось залезть на первую ступень. Меня вел мой ангел-хранитель и берегло Искусство, но мой разум, столкнувшись с подобным препятствием, отключился…

Пришел в себя я только в своей комнате. Я лежал в теплой постели, надо мной суетились наши женщины — командировочные, приехавшие со мной из тогда еще Ленинграда. Тут же был врач.

— Не знаю, как он выжил, — голос врача эхом отдавался у меня в ушах. А может, Тогот специально подстроил так, чтоб я отлично слышал то, что для моих ушей вовсе не предназначалось. — При таком переохлаждении он должен был умереть через минуту, а он, судя по всему, бродил по дну затопленного дока более получаса. Фантастика. И, что удивительно, похоже, он даже не простудился…

Если же перевести это с эзоповского-тоготовского, то я должен был услышать следующее: «Ты — неблагодарная свинья. У тебя все было, куда ты полез? Ладно, и в этот раз я тебя спас, только вот попробуй объясни это чудо остальным… И вообще, ты всем мне обязан, а без меня ты — никто и подох бы уже сотню раз». Или что-то в таком духе…

И я вновь потряс головой, отгоняя сон про события десятилетней давности, потом усилием воли заставил себя выползти из теплой постели, прошлепал к окну, где на холодке нежилась заначенная бутылка «Амстердама».

Первый же глоток ледяного горького напитка привел меня в себя. Я, словно шелудивый кот, отряхнулся и стал одеваться. Сон подарил мне решение, которое до того я принять не мог или не хотел. А может, это была еще одна моя ошибка, кто знает. Только если бы меня сейчас спросили, поступил ли бы я по-другому, я все равно сделал бы то же самое.

Окончательно уверившись в своем решении, я быстрыми шагами пересек двор и спустился в подвал, где по-прежнему связанным на стуле сидел очкарик. Знаком руки я отослал часового, который охранял пленного.

— Как дела? — поинтересовался я.

— Замечательно, — прошипел он, едва двигая пересохшими губами.

— Вот и славно, — я подошел к столу, взял старую алюминиевую чашку, видимо собственность прежних владельцев лагеря, плеснул в нее пива и поднес к губам пленного. Тот стал пить с жадностью.

— Мне б в сортир, — тихим голосом попросился он.

— Ничего, погадишь в штаны!

Я с удивлением поднял взгляд. За спиной пленника стоял Тогот.

— Чего уставился? — фыркнул покемон. — Неужели соскучился?

Настроение у меня разом упало. По крайней мере, сейчас я не хотел вести бесед в духе обмена остротами.

— Значит, ты за мной следил?

— И сон наслал… И в душу насрал… — широко улыбнулся покемон. — Ладно я, собственно, зашел сюда для того, чтобы стать официальным соучастником того, что ты сейчас сотворишь, чтобы Викториан тебя потом без хлеба не съел.

— Ты знаешь, зачем я хочу это сделать? — перешел я на ментальную речь.

— Естественно, и благородные порывы тут ни при чем. Ты все продумал…

— Ничего я не продумывал. Просто то, что говорит Викториан… — я замялся, не зная, как сказать дальше. — Ты понимаешь, мы… я имею в виду людей, причастных к Искусству… все мы — чудовища. Да, может статься, мы много честнее чиновников и ментов, честнее власти, которая врет сама себе, но я не хочу…