Чтение онлайн

— Муж чего говорит? — зыркнул на женщину Рух.

Лукерья смутилась, глаз не подняла.

— Ничего не говорит, Заступа-батюшка.

— Немой? — посочувствовал Рух. Хотя чего там сочувствовать, лучше немого мужика только немая баба.

— Нету мужа, — еле слышно выговорила Лукерья.

— Вдова?

Лукерья отрицательно помотала головой.

— Так, — Рух остановился. — Если в загадки играть собралась, то давай без меня.

— Стой, — Лукерья схватила за руку и тут же отдернулась, словно прикоснувшись к раскаленному железу в кузнечной печи. — В Москву Петр Лексеич уехал, на заработки, и весточки нет от него. Я ить не знала, что в тягостях, и он не знал, без него Митюнюшку родила.

— Муж в отъезде, а жена родила? — усмехнулся Бучила.

Лукерья всхлипнула, готовясь расплакаться. Намек на возможность измены оказался излишним, не надо было так злобно шутить. Женщины существа впечатлительные.

— Ну не реви, — смягчился Бучила.

— Я не это…, — зачастила Лукерья. — Ты, Заступушка, не подумай, я мужнину честь свято блюду. Есть у нас Малушка Шныкова, через два дома живет, так вот она…

— Да наплевать, — признался Рух. Слушать о веселом распутстве Малушки Шныковой не хотелось. — Одна живешь?

— С матушкой и батюшкой, Невзор и Матрена Моховы, знаете? — Лукерья снова смутилась. Понятно, при живом — то муже у родителей жить. — На сносях была, за коровкой стало дюже трудно следить, в отчий дом и перебралась. Долго мы ребеночка ждали, я и в церкви Богоматери кланялась, на святые источники хаживала, снадобья всякие пользовала — воняла гадостно, а толку — то нет. Уж и не чаялись, Петр Лексеич через то горевал. А тут гляжу, батюшки, кровя из меня перестала идти, грудь округлилась, а потом, святые угодники, живот растет и растет!

— Думаешь они виноваты? — перебил Рух.

— Кто?

— Святые угодники.

Лукерья поперхнулась, но тут же вымучила улыбку.

— Шутишь, Заступа-батюшка? Обрадовалась я, скрывалась от всех, сглаза боялась, пока матушка не приметила. Скоро Петр Лексеич приедет с деньгой, а тут счастье како!

— Точно приедет?

— А как не приехать? — искренне удивилась Лукерья. — Он у меня…, он у меня… Подарков воз привезет!

Рух скептически хмыкнул. Этих баб поди разбери. Как своего Петра Лексеича помянет, аж голову в плечи втягивает, и боится и уважает. Вот она какая — любовь. Век бы ее не видать…

За беседой вышли к Нелюдову. Чахлый лес сменился свежей вырубкой и полями с успевшими проклюнуться зелеными игольями ржи. Черный тын белел свежими кольями, пахнув стружкой и сосновой смолой. Первым делом, еще до пахоты, бросив дела, подновляют ограду, меняют сваи, чистят ров от ряски и дохлых лягух. Тут вопрос выживания, мать его так. Село без стены, что воин без доспеха. Так на Руси испокон веков повелось. Придя на новое место, люди ютились в шалашах, пока мужики огораживались частоколом повыше, да покрепчей, следом ставили церкву. Церковь и стены отделяли от темного, страшного леса, где за каждым деревом пряталась смерть. Лес выжигали на версты вокруг, чаща отступала, но страх оставался, поселившись в самых укромных уголочках крестьянской души. Редкие деревушки забравшиеся в дебри, считались проклятыми, их жителей чурались и сторонились, почитая за ведьм, лиходеев и колдунов. Если начинал падать скот и люди покрывались гнойными язвами, если дождь хлестал беспрестанно побивая посевы или приходила страшная засуха, лесные деревеньки занимались огнем. Тех кого пламя минуло, поднимали на вилы. Помогало редко, но на душе становилось легшей.

Воротный страж, лохматый и здоровенный, подслеповато прищурился.

— Ты чтоль, Лукерья.

— Будто не видишь, Спиридон.

— Куды ходила?

— Твое дело какое?

— Мож и я б с тобою сходил.

— С козой своею ходи.

— Апосля прибежишь, а я и не посмотрю, у меня гордостев выше краев. С тобой кто?

— Заступа.

— Хххр, — Спиридон подавился слюнями, и обмер. Бучила неспешно проследовал мимо. Он жутко не любил приходить в Нелюдово днем: лишнее внимание, охи и ахи, преждевременные роды у особливо впечатлительных. Ну и точно. Не успели отойти от ворот, следом пристроилась свита из старух, детей и воющих псов. Встречный народ шугался с дороги, Заступу встречали поклонами в пояс, а вслед плевались, осеняясь крестом. Во, молодцы. Как волколак заведется или полудницы начнут баб в поле жрать, так Заступушка помоги, Заступушка защити! А тут морды воротят, вот и делай добро.

— Заступа, Заступа идет! — по улице с криками брызнули мальчишки.

Особо оборзевшая шавка с рыком бросилась под ноги, клацнула желтыми клыками и унеслась, оставшись довольна собой. Дальше пошли с музыкальным сопровождением. Объявился деревенский дурачок Прошка, неистово колотя засаленной деревяшкой в бубен обвешанный бубенцами. Рух поглубже втянул голову в плечи.

Прошка заскакал полоумным козлом и заголосил:

— А у нас, у упыря,

Вчерася жинка родила!

Дите отца увидело,

Кол — кричит. — Неситека!

Бучила одарил придурка коротким, полным ненависти взглядом. Прошка нещадно пришамкивал, орал неразборчиво, но суть, к сожалению, Рух уловил. Понятно — дурак, но неужели страх совсем потерял? Кутенок безмозглый, и тот переживает за жизню свою, а этот куда? Рух представил как молниеносно вцепляется дурню в тонкую шейку. Крики, вопли, кровища. А потом бубен в трубку свернуть и в задницу запихать. Скоморох поиметый.

— Давай Прохор ишшо! — подначили из толпы.

Прошка рад стараться, топнул ногой, пошел вприсяд.

— Шел я лесом видел чудо,

Упырихи две сидят!

Зубы черные, гнилые,

Лошадиный хер едят!

У-у-уха!

По толпе прошелестел одобрительный смешок. Рух задумчиво потрогал левый клык кончиком языка. Интересно, сам сочиняет, сука? Одаренный паскуда, самородок нелюдовский. Надо будет надоумить его в Москву податься, про царя Ивана частушечки петь. Там по заслуге и наградят. Царские палачи, страсть выдумщики какие по части наград.

— Ой Прошка, бедовая голова! — понеслось из толпы.

— Жарь, давай!

— Потеха, браты!

Проха радостно загыгыкал, пустив от удовольствия зеленую соплищу по жиденькой бороде. Картинно отставил ногу, вдарил в бубен и завопил:

— Хороша наша деревня,

И святой у нас народ!

Кто ворует, кто блядует,

Кто покойничков етёт!

Новая частушка прежнего успеха не возымела. Мужики недобро насупились, бабки зацыкали. Толпа отстала, позади затеялась сумбурная толкотня. Послышались вязкие, словно в тесто, удары. Благодарные односельчане мяли комедианту бока.