Заступа
Шрифт:
— Знать плохо, — согласился Бучила.
— А от меня надо чего?
— Мать еще может дите отмолить. Пусти в церковь на три ночи, Иона.
Иона посмотрел пристально, пожевал губу и сказал:
— Хочешь Лукерью с нечистью тягаться заставить.
— Я рядом буду.
— Это страшнее всего. Не выручить ребенка, так Лукерье и передай, Бог дал, Бог взял.
— Надо попробовать.
— Гордыня взыграла? — прищурился Иона. — Отступись, Заступа, тебе все едино, души нет, а Лукерью не трогай, она и без того горя хлебнула лишка. Муж сильно тиранил ее.
— А мне она другое плела, — удивился Рух. — Мол сильно любит, уважает и вскорости с подарками ждет.
— Может и ждет, кто этих баб разберет, — неопределенно пожал тощими плечами Иона. — Петька Ратов греховодник и душегуб. Был хороший мужик, роботящий, а потом понесло, Лукерью бил смертным боем, ходила вся в синяках, измывался по всякому, в избе на цепи железной держал, чтобы люди не видели. Говорил я с ним, стыдил, убеждал, карой небесной грозил. Куда там — стоит, кивает, вроде слушает, а сам далеко-далеко. Я к нему спиной повернусь, так страх какой, не приведи Бог. Последний раз он меня с крыльца спустил и палкой отстегал словно шелудивого пса. Смех Петькин, сатанинский, до сих пор в ушах. Боялись его в селе, нравом крут, на расправу скор, чуть что в драку лез. А если рожу побьют, то обидчика непременно подстережет, да голову раскроит. Пить крепко стал, неделями из запоя не выходил. Зимой, на ярмарке пропился до исподнего, и к соседу, Фролу Камушкину, в избу залез, набил котомку добра. А тут Фрол с женой и пришли. Зарубил обоих Петька топором и убег, поймать не смогли. Говорят видели его в Москве, в кабаке, в компании срамных крашенных баб и разбойного вида мужиков. Деньги швыряли горстями, вино пили, дрались. Может и обозналися люди.
Рух ухмыльнулся про себя. Теперь понятно почему Лукерья молчала, стыдища такое рассказывать, то ли есть муж, а толи и нет. И неизвестно как лучше. Ну ничего, бабская доля такая, не она первая, не она и последняя. Бучила внимательно поглядел на попа и сказал:
— Знать окромя дитя ничего у Лукерьи и нет? Подумай Иона, вызволим ребенка, богоугодное сделаем, ты святости наберешь, мне, глядишь, какой пустяшный спишут грешок.
Иона колебался, теребя рясу и обдумывая слова упыря.
— Соглашайся, Иона.
Тот еще немного помолчал, собрался с мыслями и ответил:
— Если сгубишь Лукерью, я владыке как есть отпишу, пусть решает с тобой.
— По рукам, — тут же согласился Рух, пряча ухмылку.
— Одно условие, с вами пойду.
— Вместе, конечно, оно веселей, — подмигнул Бучила. — На закате будь в церкви, поп, мы будем ждать.
7
Селом исподволь овладевали первые, робкие сумерки. Багряное солнце напоследок сверкнуло на кресте колокольни яркой искрой и свалилось за край, греть черепаху и слонов, влекущих этот разнесчастный мир на горбах. От реки, легкой дымкой, стелился молочно-серый туман, по низу затапливая бани и сенники, отчего те становились похожими на курьи избушки Бабы-яги. Ветерок нес запахи печного дыма и росной травы. Вдали побрехивали собаки, вечерняя прохлада ласкала лицо. Темнота крадучись, пядь за пядью, ползла от земли по стенам притихших домов к самым верхушкам корявых, расщепленных верб, навстречу пепельному небу и народившейся, злобно ухмыляющейся луне.
Надгробия тонули в расплывчатой мгле. Кладбище прямо в селе, порядок начатый на новгородчине от жизни плохой. Исстари как заведено? Погост всегда на отшибе, в сторонке от города, деревни или села. Не нужно мертвому рядом с живым. Но здесь, в краю бескрайних чащ, болот и древнего колдовства, люди быстро смекнули — своих мертвяков нужно как старая дева невинность беречь. Нечисть и нелюдь разоряли оставленные без присмотра христианские кладбища, потрошили могилы, измывались над трупами. Сегодня похоронили, а завтра выкопанные куски нашли перекинутыми через забор. Или вытащат мертвецов, изуродуют и на деревья вдоль дороги пришьют. Только это не самое худшее. Таилось страшное в северной скудной земле, ползут ночами с болот гнилые туманы и тогда из могил встают мертвецы, клацают зубами, сбиваются в стаи, идут к человеческому жилью. Умные люди подметили — нелюдь могилы не разоряет и мертвяки не встают, если хоронить на старых чудских курганах, заклятых чародейством исчезнувшего народа. Только кто в своем уме будет добрых христиан на поганых капищах хоронить? Против Бога то и против людей. Вот и устраивают погосты за стенами, иного выхода нет.
Рух постоял на ступенях и вернулся в церковь, с головой провалившись в густой непроглядный кисель. Внутри колыхалась вязкая темнота, разбавленная десятком свеч тускло мерцающих у алтаря. От этого зыбкого света, тьма становилась только черней. В носу свербило от ладана и горелого воска, бревна мореного сруба стремились ввысь и терялись во мраке, иконы и фрески навевали беспричинную жуть, святые за спиной сходили со стен, выстраиваясь зловещей, молчаливой толпой. Повернешься — нет никого, только ты и твой потаенный, удушливый страх. Бучила поежился, виски ломило, ноги подрагивали, живот выворачивало. Нужно терпеть, это как под солнцем ходить, хреново только в начале. На этот раз соломки он заранее подстелил. Ну как соломки… С вечера накопал два мешка могильной земли и в церкви рассыпал, не обращая внимания на стоны Ионы. С попа не убудет, старушки богомольные по утру все подметут, а упырю облегчение, могильная землица сил придает.
Возле иконостаса две фигуры склонились голова к голове. Бучилина армия во всей мощи своей — запуганная, истурканная напастями баба и попик с чуть наклюнувшей бородой. Лучшая компания для крестового похода против нечисти, мать его так. Иона горячо шептал Лукерье на ухо, та послушно кивала. Увидев Руха, подняла полные муки и надежды глаза. Лукерья боялась. Все боятся, Бучила даже больше других, примерно зная с чем придется столкнуться. От большого знания большая печаль, оттого образованные люди меньше живут.
— Воркуете, голубки?
— Побойся Бога, Заступа, — вознегодовал Иона.
— Бога бояться, с тещей в бане не мываться, — осклабился Бучила. — Ты не серчай, поп, это я ужас из себя шуткой гоню.
— Страшно тебе? — обрадовался Иона.
— А тебе разве нет?
— Меня Господь и святые оборонят.
— Ага, как черти драть тебя вздумают, вспомни о Боге, меня не зови, — Рух перевел взгляд на Лукерью. — Готова ли, душенька?
— Готова, Заступа-батюшка, — Лукерья смотрела с преданностью собаки. Покорная, это хорошо. Ну правда не для нее.
— Слушай внимательно, ласточка, и запоминай, повторяться некогда нам. От тебя и твоя жизнь зависит и дите твое ненаглядное. Как скажу, принимайся молитвы читать. Грамоте обучена?
— Бог миловал, батюшка.
— Странно если б иначе. На память много знаешь молитв?
— «Отче наш», «Символ веры», молитвы Исусу и Деве Марии, — без запинки перечислила Лукерья.
— Не густо, — расстроился Рух.
— Я могу читать, а она повторяет пускай, — всунулся Иона.
— Господи, чему вас только учат в ваших монастырях? — Бучила посмотрел на него словно на дурачка. — Мать должна отмаливать и боле никто, иначе дите не вернуть. Ты, Лукерья, молитвы какие знаешь читай, а меж них проси Отца Небесного спасти раба божьего Дмитрия, не торопись, не останавливайся, ни на мгновенье не умолкай. Нечистый примется тебя совращать, с толку сбивать, всячески искушать, ты не слушай, не откликайся, читай и читай. Замолкнешь — пропал Митяйка, не отдадут. Поняла?
— Поняла, батюшка.
— А мне делать чего? — заволновался Иона.
— А чего обычно ты делаешь? Ходи, пучь глаза, охай глубокомысленно. Ежели завертится, мертвым прикинься, упаси тебя Бог под ногами у меня путаться.
— Прятаться от нечисти не намерен, — Иона обиженно засопел и брякнул, красуясь перед Лукерьей. — Я воин Христов!
— Ну лады, — как-то сразу успокоился Рух. — Если явится тварь какая, глазища ей выдавливать начинай.
Он пожал плечами и ушел к дверям. Наступил неуловимый миг, когда сумерки сменяет темная ночь. Село затихло, желтую луну укрыли рваные облака. Рух с усилием закрыл тяжелые створки и задвинул засов. Подергал, отошел на пару шагов, смутился, вернулся и снова проверил запор. Дурацкая привычка, вроде запер, а едва отойдешь, внутри начинает грызть пакостный червячок — а вдруг не закрыл, вдруг забыл и сейчас кто-то вонючий и злой проберется и всех тут сожрет.