Чтение онлайн

И один из стариков даже расстроился, услышав про город.

— Я приехал сюда в тридцать четвертом, когда узнал, что строится город. И не для того, чтобы торговать редиской в Бухаре. Я хотел открыть здесь свое сапожное дело, но все полетело к чертям из-за этой проклятой реки.

— Ладно, — успокоил его Эгамов, — теперь будет дело. Командир для того и приехал, чтобы навести порядок.

Поверив Эгамову, старики вышли из чайханы, и он повел их на завод, где, как ему казалось, сидел Беков.

Эгамов шел по цеху, включая лампочки, старики за его спиной ощупывали станки, дергали ленты, удивлялись технике, чмокали языками, смотрели на желтые, давно не беленные стены, прыгали через кучи мусора, попадая галошами в пятна машинного масла, ругались, но не отставали.

Осмотрели первый, потом второй цех, и Эгамов заметил мимоходом, как постарели с тех пор, как он вышел на пенсию, машины, как сильно износились они, как обвалилась штукатурка на стенах и на потолке. Все умирало здесь, но умирало с капризом, доставляя лишние хлопоты.

Потом все выбежали во двор. Появился охранник с собакой, стал грозить им, но толпа навалилась на него и чуть не помяла.

А когда вышли с завода, стали говорить:

— Уехал! Видно, не понравилось у нас Бекову.

— Конечно, таким людям легче жить в Бухаре.

— А Кулихан, — сказали люди из толпы, — обманул нас.

Пугаясь этих людей, ожидая расправы, Эгамов вприпрыжку бежал впереди них к дому.

Маруф стоял возле дома с лампой.

Эгамов приободрился, а страсти людей несколько улеглись.

— Принимай гостей, — сказал Эгамов сыну. — Прошу в дом, дорогие земляки.

Маруф вынес несколько циновок, и старики расселись во дворе.

Эгамов повесил лампу на шелковицу, и стало светло.

Неутомимый Маруф уже спускал с крыши мешки с дынями.

Старики торопливо развязывали мешки и, разбивая дыни об ствол шелковицы, ели.

Эгамовы пошли в дом и сели у окна.

— Что-нибудь случилось, отец? — осторожно поинтересовался Маруф.

— Командир ушел.

— Куда?

— Не знаю. Не мог же он уйти насовсем. Или мог?

Маруф пожал плечами.

— Проклятая жизнь, — прошептал бывший адъютант.

Маруф терялся в такие минуты, не знал, как утешить отца. Он понимал: все связанное с командиром и с прошлым отца слишком сложно, чтобы мог он, двадцатилетний парень, вынести свое суждение.

Образ отца всегда в его сознании был связан с бесчисленным количеством разных бумаг и справок, которые были спрятаны на чердаке в деревянном чемодане.

Вечерами, когда лил дождь во дворе или ложился снег на голые деревья и надо было сидеть в четырех стенах, Эгамов просил сына принести ему чемодан.

Отец долгим грустным взглядом изучал справки, в которых арабским, латинским и русским шрифтами были записаны все его заслуги в борьбе с басмачами.

Изучая, он качал головой, чмокал языком. Затем приказывал сыну сесть за стол, достать чистый лист бумаги и написать все подробности министру для получения персональной пенсии.

Сын исписывал страницы очень наивным текстом, который диктовал ему бывший адъютант, ревниво следящий за тем, чтобы все было изложено так, как он говорил, и чтобы не было там отсебятины не смыслящего ничего в жизни сына.

Сын мучился и изнывал от этой умственной работы, ибо многое из того, что творилось в душе отца, было непонятно ему.

В конце отец просил написать министру: «Все изложенное может подтвердить сам товарищ Беков, которого вам, министру, обнаружить гораздо легче. Ибо, как и вы, товарищ Беков вращается теперь в высоких сферах государственности, а государственным людям легче найти друг друга, потому что они все на виду».

Проверив на слух написанное, Эгамов собственноручно передавал письмо начальнику гаждиванской почты и брал заверения, что тот никому не скажет о его переписке с министром.

Министр всякий раз терпеливо разъяснял Эгамову, что заслуги его велики, но не настолько, чтобы выписать ему персональную пенсию, и ничего не сообщал о товарище Бекове.

— Министр, конечно, из молодых, потому не понял он ничего, — ворчал Эгамов и ровно через четыре месяца писал очередное письмо в надежде, что того министра уже сняли.

Вот и недавно, перед самым приездом Бекова, Эгамов заставлял сына писать очередное письмо в столичный город, и, как всегда, отношения отца и сына испортились.

— Может, поискать командира возле реки? — сказал Эгамов.

— Если хочешь, отец…

— Иди. Возьми лампу. Скажи: все вас ждут. И как только командир вернется, я их прогоню, этих спекулянтов.

Съев дыни, старики разбросали кожуру по двору, и в темноте можно было поскользнуться. Все они говорили хрипловатыми, простуженными голосами — дыни попались очень сладкие.

Точно так же сидели у Эгамова во дворе старики, когда умерла жена и старухи долго возились с ее омовением.

Некоторые из гостей улеглись на циновках, а самые беспокойные стали расхаживать по двору и впотьмах топтать огород.

Зачастили в туалет — стук двери отдавался у Эгамова в голове.

Все полностью вышло из-под его контроля. Старики делали что хотели. Хихикали, как совы, толкали друг друга, срывали в огороде недозрелые помидоры, чтобы выбросить ради забавы за ограду.

А полчаса спустя кто-то пригласил Эгамова на беседу.

— Надо, чтобы командир поговорил с Нуровым насчет огородов.