Завсегдатай
Шрифт:
— Если не уберете стекла, выселим из Гаждивана!
Затем подошел Эгамов к пекарне и стал наблюдать через окно, как работает сын Маруф.
Маруф заметил отражение отца в баке с водой и стал усердно месить деревянной лопатой тесто в котле.
«Плох отец, — мелькнуло в голове сына. — Боюсь, как бы старик не слег в постель от переживаний. Шутка сказать — командир вернулся…»
Видел Эгамов., что старик Нишан, главный пекарь, сидел в углу на овчине и, попивая чай, изредка давал указания Маруфу.
Второй его ученик, Адхам, просовывал голову в горячую печь и вытаскивал крючком лепешки.
Маруф четвертый год месит тесто, и одному богу известно, когда он уже станет мастером. Нишан и не думает уходить на отдых — дело прибыльное, хлеб едят все.
Зато когда он умрет, Эгамов сделает все, чтобы место главного пекаря занял не Адхам, а его сын Маруф. У Адхама отец чайханщик, семью содержит, а Маруф непременно сбежит в Бухару, если потеряет место в пекарне.
«Если уйдут сыновья наши, кто тогда после нас жизнь будет продолжать в Гаждиване?» — часто думает бывший адъютант.
— Маруф, — тихо позвал он сына.
Маруф вышел, вытирая руки халатом и нервно подергивая плечами в предчувствии дурного.
Интуиция его никогда не подводила — Эгамов размахнулся и ударил сына по щеке.
Маруф бросился на землю и лежал, спрятав голову под халат.
— Испугался, мерзавец!
Зная, что отец остыл, Маруф поднялся и посмотрел на отца безразличным взглядом, обезоруящвая его этим.
— Отец, там лепешки могут сгореть…
— Нет, постой. Почему ты не пришел сегодня к обелиску?
Маруф молчал.
— Как посмотреть мне теперь в глаза командиру? Разве о таких сыновьях мечтали мы, умирая в пустыне?
— Прости, — сказал сын.
Маруф был доволен, что отделался так легко — лишь одной пощечиной. Зная любовь отца к командиру, о котором он вспоминал каждый день, бредил им, Маруф ждал истерики.
Ранним утром сын был разбужен и получил приказ идти к обелиску встречать командира.
Но Маруф слишком любил отца, чтобы равнодушно смотреть на то, что произойдет у обелиска. И сын сбежал и все утро бродил по глухим переулкам Гаждивана, жалея отца и думая обо всех последствиях, которые ожидаются с приездом Бекова.
Сын с высоты своего двадцатилетнего ума понимал все.
— Ладно, — сказал Эгамов сыну, — дома продолжим разговор. Иди. И не забудь к вечеру принести домой свежих лепешек для командира…
Эгамов подошел к заводу: отсюда начиналась история Гаждивана. Забор, возле которого выстраивался отряд, давно уже сгнил и рухнул. Но ворота странным образом держались на столбах, и над ними покачивалась вывеска тридцатилетней давности: «Гаждиванский хлопкоочистительный завод».
И хотя во двор можно было проникнуть откуда угодно, ворота эти продолжали служить. Утром, ровно в восемь, они открывались, а вечером, после смены, охранник закрывал их на засов и привязывал пса.
— Беков приехал, — сообщил Эгамов охраннику, но тот сделал вид, будто не слышит.
Бывший адъютант забежал во двор и стал смотреть по сторонам, в надежде поймать хоть один сочувствующий взгляд. Чтобы можно было сесть с этим человеком и вместе решить, как сделать так, чтобы крах завода не был для командира страшной неожиданностью.
Но громадный двор был безлюден. Тишина, не работают цехи. С тех пор как уехал командир, завод больше не строился, а сейчас он доживает последние дни. Станки покрылись ржавчиной, и скоро совсем перестанут вертеться колеса.
Стоял Эгамов во дворе возле свалки до тех пор, пока не вышли из цеха двое рабочих с носилками, полными разного железного хлама.
Видно, рассыпался еще один станок, и теперь несут его останки на кладбище машин здесь же, во дворе.
На этом кладбище лежит громадное колесо с тупыми зубьями, похожее на челюсть животного, — все, что осталось от иностранной машины, которую вез вместе с командиром Эгамов из Бухары.
И еще много разного хлама — все, что тридцать лет назад было машинами и станками, что так радовало Эгамова умным сочетанием деталей, созданным для того, чтобы помочь человеку в его труде.
Кто-то из рабочих сказал, напугав Эгамова:
— Говорят, Беков здесь…
— Вряд ли. Он носа теперь сюда не сунет, — сказал второй, рассердив Эгамова. Эгамов хотел вступить с ним в спор, доказать, что не смеет он так пренебрежительно говорить о командире. Ведь командир вовсе не виноват во всем этом хаосе, он хотел только добра, и Эгамов этому свидетель.
Кто-то еще подошел с ведром мусора к свалке.
— Бекова не видел? — спросили рабочие у него.
— Нет, а кто этот Беков?
И снова хотел Эгамов воззвать к совести этих рассерженных на командира людей, потому что все они были сыновьями воинов Бекова.
Отцы их, те, кто строил этот завод тридцать лет назад, а затем стояли за станками и машинами, передали свою профессию детям, чтобы те помнили командира и преклонялись перед ним.
— Эй, Бекова не видели? — кричали люди в разных концах двора.
Не мог Эгамов понять, как он не лишился дара речи, когда вдруг увидел командира.
Открылась дверь конторы, и вышел на зов людей Беков.
— Я Беков, — сказал он тем, кто искал его.
Но, к удовольствию Эгамова, рабочие уже уходили с завода, потому никто не услышал командира.
Командир хотел было пойти за ними к воротам, но что-то остановило его.
Постояв немного возле свалки, Беков снова ушел в контору.
И еще Эгамов подумал, что должен был ослепнуть, увидев таким страдающим своего любимого командира. Бледное, странное лицо Бекова искажалось оттого, что он разбил свои очки, но Эгамов не знал об этом.