Завсегдатай
Шрифт:
Отец послал его проведать Каипа и отнести ему рыбий жир, если старик болен.
Но старик не был болен. Прошка посидел один, поскучал и бросился в море к Каипу.
На сей раз Каип встретил его недовольным ворчаньем — старику хотелось быть одному.
— Ты что, следишь за мной? — спросил Каип, поднимаясь из воды.
— Отец велел напоить вас рыбьим жиром.
— На что мне жир? Бери обратно… Нет, постой, ты с причала?
— Да. Приезжал бригадир. Поругал всех и ушел.
— А лодки все на привязи?
— Все. Отец на карауле… Хотите половить рыбку? — лукаво заулыбался Прошка.
— А что? Ведь ловят же другие…
Прошка удивленно вскрикнул, все еще не зная, шутит Каип или же вправду решил воровать — за ним ведь никогда не замечали такого греха, даже в самые трудные дни.
— Ну беги, — таинственно проговорил Каип, и по тону его Прошка решил, что старик действительно собрался на ночной лов и просит хранить это в тайне.
Отправив Прошку, Каип оделся и пошел к причалу, надеясь, что никто больше ни о чем не спросит, не потревожит.
Все двадцать семей, живущих на острове, были в этот поздний час на молу. Семьи казахов и родственных им каракалпаков, таджиков, узбеков и уральских казаков, переселенных сюда сто лет назад.
Был часовым приказ: заметят в море катер или увидят, как хлопнула и загорелась в небе ракета, разбудить всех и выступать.
Рыбаки должны направить свои лодки к дельте реки, к Северному островку, где дежурит председатель Аралов, и соединиться там с рыбаками соседних островов.
Никто не имел права действовать самовольно или же отлучаться в эти дни с острова ни под каким предлогом — за это было обещано строгое наказание.
Ждали, что огромный косяк рыбы пойдет мимо острова к дельте реки в нерестилища. Вот тут-то его и должны были подстеречь, окружить и выловить.
Недавно уже поднимали рыбаков по тревоге. Но, когда добрались к дельте реки, выяснилось, что надо возвращаться обратно по домам — то ли косяк ушел туда, где его меньше всего ждали, то ли летчикам от усталости просто что-то померещилось.
На узкой полосе мола теперь и варили, и ели, и спали, и любили.
Калихан умер здесь вчера от старости.
Спрятавшись в камышах, Каип наблюдал за спящими, видел, как дремлет, держа перед собой тлеющий факел, часовой Мосулманбек — злой натуры старик.
Все же остальные не были видны в полумраке. И только по тому, кто в какой позе сидит, Каип узнавал их и вспоминал имена и клички — Кашча, Палван, Безбородый Ванька…
Почему-то вспомнил Каип, как приехал однажды бригадир на проверку и вот так же, спрятавшись в камышах, закричал во всю глотку, чтобы подшутить над спящими: «Эй, Кашча!» — и выпала у старика из руки кость, которую он грыз и уснул с ней. И все проснулись, и захохотали, и кричали: «Кашча, Кашча!» — и толкали старика в песок, и тот, стыдясь, уполз куда-то в темноту.
Слышно было, как трутся друг о друга боками лодки, как скрипят они, ударяясь носами от ветра. Самих лодок не было видно: спрятаны за камышами в бухточке, где сторожем Ермолай. Каип вышел из воды и неслышно подкрался к Ермолаю, сел. Чуткий Ермолай тут же очнулся и уставился на Каипа, заметив в нем многие перемены.
Глубокие, пораненные солью морщины чуть сгладились, на мертвых пятнах щеки, где ранее не росла борода, пробились черные волосы, а в глазах, с мольбой смотрящих на друга-часового, исчез желтый, болезненный цвет, и перестали они слезоточить.
— Что случилось? — заволновался Ермолай.
Каип не знал, с чего начать.
— Ты ведь, кажется, болен? — продолжал недоумевать Ермолай.
— Мне нужна лодка. Вернусь к утру, — сказал Каип.
Сказал и сам удивился, но не тому, что легко солгал, хотя уже не имел на это права, а тому, что Ермолай, не спросив ни о чем, согласно кивнул. Не знал старик, что Прошка после их разговора прибежал к отцу: «Вот видишь, отец, и дядя Каип теперь воровать собрался, а ты говорил — святой он…» — «Молчи, не понимаешь ты многого», — прогнал Прошку отец и, пока Каип пробирался к причалу, о многом передумал и, ничуть не осудив друга, задремал в тоске.
Ну что же, Каипу, верно, захотелось половить рыбу. С такими просьбами почти каждую ночь обращаются к часовым, и те, уверенные, что и сегодня лодки не пригодятся для путины, соглашаются помочь на свой страх и риск. И в виде мзды берут потом у ночных воров часть рыбы.
— Не успеешь ты до рассвета, — трезво рассудил Ермолай.
— Успею, успею, — заверил часового Каип. — Не беспокойся.
— Смотри! — для пущей убедительности сказал Ермолай, обиженный тем, что Каип не делился с ним подробностями своей ночной вылазки.
С трудом пробирались они к бухточке, путаясь в болотных растениях, которыми покрылась вся прибрежная полоса моря. Трудно было также и из-за паров, осевших в камышах, задыхались. Как только сгибали камыши, пар окутывал их с ног до головы, покрывая тела липкой желтой водой.
Раз на их пути повстречались люди. Отчаянно гребли они, пытаясь выбраться из камышей на берег, дичали и ругались и, чем больше нервничали, тем глубже запутывались в зарослях, теряя дорогу.
Каип спрятался, а Ермолай подошел к лодкам и начал переговоры.
Люди эти оказались рыбаками с соседнего острова, поднятыми ложной тревогой. Как и люди Песчаного, они ждали путину — и вот в полночь пришел приказ идти курсом к Песчаному, откуда якобы и должен пойти косяк.
Ермолай все толково объяснил соседям, и те, успокоившись, повеселели и повернули лодки обратно.
Еще долго были слышны их голоса в море, затем в тишине только плеск весел, а когда соседи уплыли далеко, кто-то из них запел.