Чтение онлайн

У арестанта свободного времени много. Навалом у арестанта свободного времени… Каждый заполняет его как может: чтением, телевизором, играми и, конечно, разговорами. Таранов постоянно общался с Графом. Василий Тимофеевич был прекрасный рассказчик и, как и «инструктор» Таранова Герман Константинович, историй знал множество… Рассказывал их всегда к месту, кстати.

Однажды Иван задал вопрос о побегах из централа. Граф посмотрел на него остро, внимательно.

– Побеги, говорите? Побеги были, Иван Сергеич. Официальная историография Владимирки о них умалчивает. Не любят об этом говорить, имидж портить… Тюрьма-то старинная, с традициями, с историей. Здесь даже и музей есть. Я даже бывал в нем.

– Музей? – переспросил Таранов. – В тюрьме?

– Да, представьте себе, музей. Всего два таких в России. Один – в наших питерских Крестах, второй – здесь, в централе. Централ-то вдвое Крестов старше. И народу здесь пересидело – тьма… Многие, кстати, за политику. Вы обратили внимание, что один из корпусов иногда называют польским?

– Обратил.

– Это потому, что еще в девятнадцатом веке здесь сидели поляки, участники знаменитого Январского восстания [16] … О, эти стены дрожали от звуков «Варшавянки»! Так что традиция держать здесь политических издавна заложена. Еще в девятьсот шестом году во Владимирке решили содержать каторжных. И образовали тюрьму в тюрьме, которую окрестили «Временной каторжной тюрьмой». Вот ее-то и стали называть Владимирским централом. В централе держали политических… К чему, спросите вы, я все это рассказываю? Вопрос-то был о побегах. Именно к побегам мы и подошли. Или, по крайней мере, к одному из знаменитых «побегушников».

– Вы имеете в виду Фрунзе? – спросил Иван.

– Именно. Именно Михаила Васильевича Фрунзе – выдающегося революционера и полководца. Он как раз был одним из узников централа. Но надобно добавить, что сидел товарищ Фрунзе за классическую мокруху – в Белокаменной убил городового. Тем не менее неподалеку от централа ему памятник поставили.

– Вероятно, потому, что он сумел отсюда сбежать, – с иронией сказал Таранов.

– Вот! – ответил Граф. – Вот общая ошибка. Фрунзе не бегал из централа. Весь его «побег» свелся к тому, что он продолбил стену… в соседнюю камеру. Ему не хватало общения, и он пробил стену. А молва приписывает ему побег. Побег, которого не было. Почему это произошло? Да потому, что всякий арестант хочет слышать об удачном побеге! Почти каждый мечтает о нем… Я и сам дважды бегал. На алтайской зоне пулю словил, чуть не умер. Удачные побеги случаются крайне редко, о них ходят легенды. Да и неудачным фольклор частенько приписывает удачный исход. Поэтому, Иван Сергеич, надобно здраво и трезво смотреть на побеги. – Граф замолчал на несколько секунд, потом добавил: – Вы меня поняли?

– Да, Василий Тимофеевич, я все понял, – ответил Иван.

Однажды, в самом конце января, Граф ушел на встречу со своим адвокатом. Вернулся спустя час веселый… сели пить чай.

– Весна уж не за горами, – сказал Граф, глядя в жалюзи решки. Две «реснички» жалюзи были выломаны, и там, за окном, бушевало солнце, звучал колокольный звон и кричали вороны, кружась над деревьями кладбища. Кладбище примыкало прямо к стене централа… Иван тоже посмотрел в решку и сказал:

– Классический пейзаж. Называется: «вид из тюремного окна на кладбище».

– Ну зачем так мрачно, Иван Сергеич? Тюрьма – она, конечно, между роддомом и кладбищем…

– Афористично! – перебил Графа Иван. – Глыбко, почти по-шекспировски, Василий Тимофеевич.

– Перебивать старших не совсем прилично, Иван Сергеич. Это во-первых… во-вторых, я, собственно, ничего не имел в виду. Просто Владимирский централ фактически расположен между роддомом с одной стороны и кладбищем – с другой.

Таранов посмотрел ошеломленно. Спросил:

– Вы что – всерьез?

– Какие же шутки? Кладбище вы изволите лично наблюдать в окно… а с другой стороны к стене почти примыкает роддом. Вот так, Иван Сергеич. Ирония судьбы.

Таранову этот факт иронией судьбы не казался. Он выглядел, скорее, утонченным издевательством… впрочем, для человека стороннего это, пожалуй, не более чем анекдот. Но Таранов уже не был сторонним человеком. Он был арестантом.

– Между роддомом и кладбищем, – повторил Иван.

Прошел январь. Вопреки всяческим ожиданиям, новый век начался далеко не безмятежно – у берегов Турции в шторм переломился сухогруз, перевозивший нелегалов-азиатов. В Штатах обвально упал курс доллара, а фонд Сороса пугал финансовым кризисом планетарного масштаба. В Приморье и на Сахалине прошли сильнейшие снегопады, а цивилизованная Европа обиделась на миролюбивую Америку – та, мол, в Югославии применяла боеприпасы с обедненным ураном. В Калифорнии горели леса, а в Сибири стояли лютые морозы… Лопались теплотрассы и газопроводы. Произошло лунное затмение… В Нью-Йорке был арестован Бородин П. П., а Жириновскому В. В. присвоили звание заслуженного юриста России.

В общем, Апокалипсис конца XX века мало чем отличался от Апокалипсиса начала XXI.

Прошел месяц с тех пор, как Таранов попал во Владимирский централ. О большей части событий на воле он просто не знал – в ШИЗО нет телевизора. Да и не очень интересовал Ивана арест Бородина или смерть в Нью-Йорке великой княгини Веры Константиновны на 95-м году жизни. Первый шок – неизбежный, как ни готовь себя, – уже прошел, и Таранов задумался о том, что ни на шаг не приблизился к цели. К тому, из-за чего, собственно, он и вошел в зарешеченный мир, – к Волку.

Вечером первого февраля опер следственного изолятора капитан Пятаков прогуливался на углу Верхней Дубровы и улицы Тихонравова. Погода была не для прогулок – мороз заворачивал за двадцать, по Дуброве свистел северный ветер. Пятаков сильно замерз и уже дважды посмотрел на часы. Еще минуту, решил он, и ухожу. Но когда он собрался уйти, рядом с ним остановился микроавтобус «форд».

Пятаков механически посмотрел на номер и быстро сел в салон. В салоне было тепло, играла музыка.

– Что так долго? – зло спросил опер. – Я уже задубел. Водитель ответил:

– Извини, проверялся… ради твоей же безопасности, Николай.

– Ну-ну. Заботливый ты мужик, Толя. Водитель, а им был попутчик Таранова, лгал – на рандеву с опером он прибыл за сорок минут, и не один, а с напарником. Вдвоем они изучили обстановку вокруг места встречи, и сейчас напарник страховал попутчика со стороны.

– Включи печку на максимум, – попросил тюремный опер.

– Сейчас сделаем тебе Ташкент, – водитель поставил обороты вентилятора на максимум, и из дефлекто-ров хлынул мощный поток теплого воздуха. Николай подставил под дефлектор руки.

– Может, тебе водочки для сугреву? – спросил попутчик. – Питерская, «Русский стандарт».

– Хорошая водка?

– Чудак ты, Коля. За границей ценят только ту русскую водку, что сделана на невской воде… качество гарантирую.

– Давай, – скомандовал опер решительно.

– Возьми в бардачке. Там же и стакан.

Опер достал серебристо-матовую бутылку необычной формы, накатил полстакана. Спросил: закусить есть? – и, услышав ответ: нет, – выдохнул и выпил… сдержанно похвалил: мягкая, легко идет.