Чтение онлайн

Я возразил:

– Прошли те времена, когда наши могли вот так жертвовать собой!

– А если шахиды?

– Тех по мордам узнают, – сказал я, но сам ощутил, что прозвучало не очень убедительно. – Ладно, быть убитым – профессиональный риск всех президентов. К тому же движение за вхождение в Америку приняло такой размах, что уже не остановить. Буду я президентом или нет, но Россия на этот раз и запряглась на диво быстро, теперь попрет и без меня.

Куйбышенко спросил недоверчиво:

– Вы вправду такой… самоотверженный?

Я развел руками.

– Конечно, общечеловеческая зараза и меня покоррозила, очень хочется быть живым… но когда такие ставки, то отдельной жизнью можно и, как говорится, пренебречь. Хотя, конечно, свою почему-то жалко.

Терещенко, мой нынешний начальник охраны, сказал примирительно:

– Хорошо, трибуну привезем с собой.

Охранники переглянулись, один сказал задумчиво:

– Да, это хоть и мелочь, но все-таки…

– А что за трибуна? – осведомился я. – Если в универе, где я планирую сделать первое выступление, то там все есть…

– Наша не простая, – сообщил Терещенко, – с виду обычная, но на самом деле из прочнейших кевларовых листов с титановыми прокладками. Из гранатомета не пробить, разве что из танка… И размеры хороши, будете не до пояса, как вы любите, а только голова и плечи. Уверяю вас, это все равно опасно. Очень.

– Вы мне еще каску или шлем предложите, чтобы посмешищем был!

– Никто нашу трибуну не отличит от обычной!

Я устало махнул рукой.

– Ладно, тащите свою. Но выступать буду.

Первое программное выступление я в самом деле решил сделать в стенах родного университета, где преподавал лет десять, где знаю все старшее руководство, да и меня многие помнят, хотя часть этих многих вспоминает с тихим ужасом.

Репортеры ждали у центрального входа, но служба безопасности провела меня через черный ход, там нет посторонних, а оттуда мы проследовали в кабинет ректора. Он вышел встретить, мы подали друг другу руки, я не был с ним дружен раньше, но смутную взаимную симпатию испытывали, хоть и принадлежали к несколько разным философским школам.

– Борис Борисович, – произнес он с чувством, – вот уж не ожидал, что один из наших профессоров пойдет в политику! Я имею в виду, так высоко. Да еще так стремительно и сенсационно. Все-таки от профессорского состава все ждут солидности, окаменелости, даже ископаемости…

Он проводил меня в кабинет, там уже расположились Когут, проректор, филолог номер один в России, и Уланцев, декан философского факультета.

Ректор объяснил:

– Пока там заполняется зал, успеем чайку или кофейку. Или предпочитаете поэкстраординарнее?

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Теперь в моде всякие добавки…

– Професору надлежит быть старомодным.

– Тогда кофейку?

– С превеликим удовольствием.

Мы обменялись рукопожатиями с Когутом и Уланцевым, шевельнулось теплое чувство к этим недавним коллегам, хотя оба смотрят, как на опасного зверя, вселившегося в шкуру нормального по всем показателям профессора.

Незнакомая девушка внесла на подносе чашки с дымящимся кофе, сливки, сахар, фруктозу и с десяток крохотных бутербродов.

Мы расселись, даже здесь соблюдая иерархию, раньше я никогда в этом кабинете не сидел так высоко. Пару минут прихлебывали кофе молча, все поглядывали на меня с осторожностью. Я вроде бы прежний Зброяр, но того знали как облупленного, хоть и несколько сторонились из-за радикальных взглядов, но сейчас я вообще непонятная и грозная величина, вроде приближающейся к Солнечной системе темной звезды. То ли разнесет все вдрызг, то ли разнесет не все, или же в лучшем случае пройдет мимо, вызвав только магнитные бури, наводнения и гибель каких-нибудь динозавров.

– И что будущее нам готовит? – заговорил с осторожностью Когут. – Учить мне английский, китайский или автомат Калашникова?

– Что-то слишком часто об этом спрашивают, – заметил я. – Когда люди еще не могут оформить чувства в ясные четкие мысли, а только ощущают приближение грозы или потрясения основ, это проявляется в виде аллергии, псориаза или чесотки – я имею в виду, как вы уже поняли, анекдоты.

Это они не поняли, но, когда разъяснил, закивали, что да, понятно, именно в анекдотах и проявляется первичная реакция общества на приближающиеся потрясения, социальные сдвиги, изменения в моральных ценностях.

– А насчет языка, – произнес я с осторожностью, – то красив наш русский язык, очень красив. Даже наряден… Я понимаю, что преподавать его – одно удовольствие.

– Не могу не согласиться, – сказал Когут с превеликим удовольствием. – Но почему так печально? Есть причины?

Сам знаешь, мелькнуло у меня в голове, но ответил вежливо:

– Потому что это язык песен. Это язык большой и вольной души! В русском языке особая красота, которой нет в английском, красота звучания, когда смысл неважен, когда, как у нас верно говорят, «душа поет». Пение души заменяет смысл, что единственно верно для поэзии, ведь поэзия – это голос сердца, но ни в коем случае не ума, ум только все портит…

Когут слушал с удовольствием, переспросил:

– А где же «но»? Я отчетливо слышал его в интонации.

– Вот-вот, – сказал я, – в интонации. Интонациями русский язык тоже богат, как никакой другой. Однако же за последние десять лет, едва подняли железный занавес, в русский язык хлынуло столько английских слов, что их уже половина, если не больше…

Уланцев фыркнул:

– Мода!

– Если бы, – сказал я невесело. – Увы, английский язык куда больше подходит для общения в научной среде… да что там научной. Мы сами не можем обходиться без этих «менеджментов», «ваучеров», я уж не говорю про «коммунизмы» или «капитализмы». У каждого у нас на столе комп, все принимаем факсы, отправляем емэйлы, ходим на сайты, скачиваем драйверы… И не потому, что русских слов таких нет, мол, опередили, но по-русски все будет длинно и неуклюже.