Чтение онлайн

К моему удивлению и несказанному облегчению, Власов сказал ехидно:

– Мы все, русские патриоты и националисты, носим и одежду, и обувь западных фирм, хотя есть аналогичная оте­чественная. И часики у вас, простите, на запястье какие?.. А ведь есть наши «Командирские» или «Зорька».

Уховертов хихикнул невесело:

– На стоянке я заприметил не только жигуленки да москвичи, а всякий, кто смог наскрести на иномарку, прибыл на зарубежном чуде.

А Чуев, щеголяя эрудицией, сказал:

– В Штатах считается дурным тоном ездить на автомобиле иностранного происхождения. Во Франции косо смотрят на тех, кто покупает американские автомобили, стараются с ними не знаться, не приглашают в гости. Сегодня, мол, покупает американское, а завтра Францию продаст… Но если у нас все так и прошло по графе анекдотов, то у них все на полнейшем серьезе. А штрафы за использование в рекламе иностранных слов? Вот это и есть патриотизм! А у нас только ля-ля, пустое сотрясение воздуха. И везде надписи на английском. Так что наши патриоты охотно перейдут в американскость, они и там устроятся неплохо.

Это был камешек в мой огород, но я притворился, что не заметил, не стоит отпугивать неожиданного союзника. Сказал ему примирительным тоном:

– Русские бы не сдались Западу, тем более не сдались бы советские. Но того народа уже нет, сломали, растоптали. Осталось одно охвостье, именуемое россиянами. А эти все продадут! Покочевряжутся, поговорят красиво о собственной национальной гордости, а потом побегут наперегонки сдаваться.

Прозвенел звонок, призывающий всех в зал. Неожиданно меня догнал высокий красавец ариец, грудные мускулы непомерно топорщат пиджак, сказал очень серьезно:

– Вообще-то вы правы, Борис Борисович. В соревновании двух систем победили Штаты. Их модель развития оказалась намного эффективнее, как бы нас ни раздражали их крикливые клоуны, неумеренный либерализм, засилье шоуменов. Мы можем либо продолжать сопротивляться, не признавая поражение, хотя это совсем по-детски, либо честно признать их правоту, принести вассальную присягу, как делали все побежденные рыцари, и встать под знамя победителя. То есть влиться в его войско и вместе с ним идти к прогрессу.

Я пробормотал:

– Вы уж слишком…

Он горько засмеялся:

– Не верите, что я всерьез? Провокацию ищете? Увы, не шучу. Кстати, моя фамилия Шторм. Владимир Шторм из Хабаровска.

В зале быстро рассаживались. Власов постучал молотком по столу, устрашающе налитые кровью глаза обвели всех тяжелым взглядом.

– Заканчивайте, заканчивайте… Начинаем прения по докладу уважаемого Бориса Борисовича, руководителя партии «Российская Национальная Идея». Записалось восемнадцать человек, последним подал заявку на выступление товарищ Шулимов. Будем продолжать запись?

Как и водится, из зала дружно прокричали:

– Нет!

– Довольно!

– Хватит!

– До ночи не выберемся!

Он снова спросил громко ритуальное:

– Кто «за»? Кто «против»?.. Кто воздержался?.. Принято: выступающих в прениях восемнадцать человек, последний – Шулимов. Сейчас прошу на трибуну товарища Карельского, приготовиться Черкашину.

В дальних рядах поднялся и пошел к трибуне крепкий мужчина в мундире казачьего офицера. Я впервые рассмотрел Карельского, он в партийное бюро выдвинулся недавно, очень быстро, будучи одним из главных героев терского казачества: вопреки властям начал тайно вооружать казаков, организовал охрану сперва своей станицы, а потом и соседних, полностью вытеснил чеченских боевиков на ту сторону Терека, а потом и сам с казаками начал совершать дерзкие рейды на другой берег.

Он сумел сделать то, что не сумели власти с многочисленными федеральными войсками: спецназ или не спецназ, но все они оказывались совершенно беспомощными в чужой обстановке, постепенно спивались и превращались в обыкновенных мародеров. А отряды Карельского точно так же, как и чеченцы, прекрасно знают местность, умеют скрадывать часовых не хуже боевиков, а когда кого-то из родни захватывали в заложники, тут же брали втрое больше чеченцев и начинали присылать террористам отрезанные пальцы, уши. Так что их панически боялись, с ними не проходило то, что проходило с федералами, их снова зауважали за жестокость и решимость применять силу, как за то же самое уважали казаков во времена Льва Толстого.

Карельский опустил кулаки на трибуну, чуточку приподнялся над нею, так мне показалось, окинул всех прицельным запоминающим взглядом.

– Я внимательно выслушал аргументацию товарища Збро­яра. И нашел в ней только один недостаток – она ложна от начала и до конца! Против нас, против России все, даже география? Что ж, это повод, чтобы любая другая страна сдалась. Но еще великий Тютчев сказал: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать – в Россию можно только верить!»

В зале раздались аплодисменты, переросли в овацию. Карельский переждал, заговорил с еще большим нажимом:

– А Тютчев был не только поэтом, но и канцлером Великой Российской империи, он знал, что говорил!.. В Россию можно только верить. Ибо не раз оказывалась на краю гибели, любая другая нация уже сдалась бы, но не мы, русские!.. Более того, после тяжелейших испытаний Россия, как Феникс из пепла, выходила помолодевшая, обновленная, сильная. Наполеон всю Европу покорил с легкостью, но, когда к нам вторгся и даже Москву захватил, чем кончилось? Наши казаки погуляли по Парижу и по всей Франции. Когда Гитлер вторгся, тоже с легкостью захватив всю Европу и заставив работать на себя, мы вышли из этой страшной войны, несмотря на потери, могучей сверхдержавой, более сильными, чем были до войны!..

Снова похлопали, я поглядывал в зал, люди воодушевились, на лицах румянец, глаза горят, а плечи сами распрямляются. Когда вот такая реакция на вообще-то простые слова, рассчитанные на эмоции, а не логику, то поневоле чувствуешь себя предателем. Есть свой клан, племя, нация – и любое движение за рамки уже выглядит предательством. Когда живешь в концентрационном лагере, окруженном колючей проволокой, то бегство из него считается подвигом. Когда живешь в таком же точно лагере, где колючей проволокой служат «культурные обычаи», язык, одежда, место проживания, то бегство из такой вот замкнутой культуры называется предательством. Предательством Родины, что есть тягчайший грех. Вот и не решается талантливейший поэт Дагестана Бадрутдин Магомедов писать на русском языке, ибо длиннобородые аксакалы сочтут предательством.