Чтение онлайн

Пегас ещё раз покосился на Улейбуллу и чуть помедлив, кивнул головой. Фарух быстро, словно делал это каждое утро, закинул потник, седло и приладил остальную сбрую. Погладив жеребца по шее, он затянул подпругу и перекинул через голову повод. Приготовив пегаса к путешествию, Фарух вскочил в седло, вдел носки сапог в стремена, толкнул каблуками в бока. Всадник достал из кармана тяжелый мешочек, передал хозяину Аргонавта.

— Это, Улейбулла, предоплата. Там на всякий случай больше — вдруг не вернусь?

— Не переживайте, уважаемый, когда прибудете в целости и сохранности, остаток золота я верну. Как говорит народ, на друзьях не разживешься. В добрый путь!

Крылатый конь подошел к двери, ударил её копытом, вышел в длинный, построенный под уклоном вниз коридор и сначала медленно, потом быстрее-быстрее побежал. Очутившись у выхода, прыгнул и… У звездочета сжалось сердце — ему на миг показалось, что конь не хочет никуда лететь, он скорее разобьется, чем поможет этому незнакомому ему человеку, но вдруг, около самой земли пегас с мощным хлопком расправил крылья и, взмахнув один раз, с такой же скоростью, с какой падал, ослепив седока лучами восходящего солнца, взмыл над крышами, остробашенными минаретами, крепостями, базарами Истамбула…

Фарух перевел дыхание, погладил Аргонавта и не удержался, засмеялся, словно он не муж с солью на висках, а снова стал учеником Мелиитафана. На миг звездочету почудилось, что он впервые в жизни укротил пегаса. Вот только радость длилась мгновение — стоило коню взмыть над Босфором, как острие иглы трезвой правды кольнули сердце Фаруха, и горе вновь окутало его душу. Нет времени на радость, на веселье. Надо узнать, кто стоит за нападением на род Махмуд-бега, кто решил ввести мир волшебников в хаос. Сиратинцы — только исполнители, это понятно. Поэтому надо выведать имена тех, кто подтолкнул шейха к джихаду. И первым шагом на пути поиска правды, будет встреча с северным соседом — мастером Клана Мартонс. Как говорил Махмуд-бег? Змея притаилась в логове Клана. Тот, кто её вскормил и подбросил Совам, он же и натравил фанатиков на семью правителя Малой Азии. Пока отец и сын, беспомощные, больные, запечатаны в надежном месте, ему надо от них держаться подальше. Заодно найдет лекарство и предупредит каинидов об измене.

Ветер приятно овевает лицо, перебирая молодую бородку, играя с длинными усами, забирается в складки походного платья. Прозрачное сияющее бирюзой небо на горизонте обрамляют белые облака. Как красиво… Уходящее солнце освещает каменистую желто-серую землю и далекие, оставшиеся за спиной черные горы. Весь мир вверху и внизу так ярок, так светел… а он, словно полководец, стоит на вершине скалы и осматривает свое, растянувшееся змеей войско: обозы, табуны лошадей, стада овец и коз. Вот только не он ведет в поход воинов — для этого боевой маг чёрной сотни Фадлаллаха Камара, сын достойного отца, слишком молод, и под ногами его не каменная твердь, а крутые бока араратского пегаса.

Да, Махмуд достоин чести быть всадником столь благородного животного!

Тяжела ноша славы рода Камар. Махмуд с пяти лет знал, кем станет. С молодых ногтей он старался быть достойным своих предков. Учился, как воевал — где талантом, где усердием, а где и хитростью. Лучшие учебники, лучшие учителя. Его не интересовали ни эксперименты с заклятиями, ни алхимические поиски, ни тропы холодных звезд. Только сила и мощь, только ловкость и быстрота — всё, что помогает уничтожить ненавистное его сердцу зло.

Отец часто говорил: меч придумали ненавистники всего живого, но воины должны хорошо владеть этим проклятым оружием. Так и с адхарма — для борьбы на равных с князьями неправды, недостаточно выучить светлые заклинания. Надо познать соперника изнутри, подняться над черным и белым, добром и злом. С этой непостижимой для многих кудесников высоты знаний, легче заметить ростки лжи и успешнее вырывать сорняки адхарма. Никто из волшебников, идущих на Священную войну, не упрекнет боевых магов за мрачный нрав, за холодный блеск в глазах, за почти каменные сердца, потому что каждый воин черной сотни подобен мученику, согласившемуся добровольно преступить законы дхарма и, ради светлой идеи, в будущей жизни терпеть за своё отступничество мучения. Но в награду чернокнижники получали ясный ум, острый глаз, разящее слово. Знания воинов сотни Фадлаллаха Камара были глубоки, силы велики, а воля непоколебима. Может, поэтому мудрецы, ведущие войско дхарма, чаще всего посылают в дозор разведчиков Фадлаллаха? Кто, как ни маги черной сотни знают уловки, ухищрения детей лжи?… А они где-то рядом, рыщут, вынюхивают, роют землю там, где прошли тысячи сапог, копыт, чтобы по упавшим в камни каплям пота, крови, помету животных, узнать, сколько идет воинов, сколько с ними коней, верблюдов, пегасов… Сколько гигантских черепах с корзинами на панцирях, сколько взнузданных ездовых варанов и больших сирийских боевых мангустов. Издалека не разглядеть — змею похода накрывает надежный щит, — а вот по следам прочитать можно. Поэтому большинство воинов черной сотни не впереди войска, а сзади, в засадах. Он же, Махмуд Камар, в данную минуту сидит на пегасе между небом и землей и краски мира бьют его по глазам, заставляя щуриться, и ветер развевает конец чалмы, а в молодой душе кипит жажда подвигов и предчувствие битвы…

Вдруг в груди проснулось беспокойство. Словно он узнал, нет, догадался, ЧТО сейчас произойдет! КТО, освещенный кровавым заревом уходящего солнца, появится на линии горизонта! У него не было сомнений — внизу спокойствие, размеренный гул, монотонный шум шагов, неторопливый цокот копыт и скрип осей, однако скоро все изменится — тьма наступит с юга нежданно, раньше срока ночь придет на землю…

Махмуд, пришпорив пегаса, взмыл повыше, чтобы первым рассмотреть наступающие армии адхарма и рассмеялся — его интуиция не подвела.

… перед мысленным взором Махмуда встала картина той битвы…

Священная война… Как же ты была страшна для любителей жизни и как упоительна для ловцов славы!

Но вдруг…

Что-то пошло не так. Сон не стал повторять минувшее. Синева неба ушла, растворилась во мраке, укрылась чернильным крылом, но звезды не зажглись, серп луны не вышел… Почему же? Тогда, много лет назад, был свет, пусть не яркий, но был. Белые молнии, огненные ядра, оставляющие в небе багровые полосы следов — этого хватало, чтобы рассмотреть ощеренные многозубые паст писачасов, пылающие желтым пламенем безумия глаза ракшасасов и йаксасов, даже в свете тусклых вспышек от заклинаний можно рассмотреть погоняемых колдунами хату-дханами своры рогатых гшсачасов и нишичаров. Да, можно было рассмотреть и наполниться ужасом, ибо нет в этом мире ничего их страшнее — Брахма и захотел бы из своего тела родить созданий более ужасных, да не получится — всё, что он мог, уже явил Поднебесному свету много тысяч лет назад[1].

Тогда был свет, и он мог увидеть детей лжи. Их чешуйчатые спины, мохнатые лапы, саблевидные когти, рога, торчащие из локтей и колен, глаза полные ненависти и жажды крови… Видел и не испугался, переборол свой страх… Теперь же мрак… Ночь… Забвение…

И ужас оттого, что ему судьба не дает шанса разглядеть лицо врага …

Неужели ему предстоит поединок с адхарма в кромешной тьме? Готов ли ты — воин рода Камар пойти на лавину демонов с завязанными глазами? Готов сразиться в чуждом тебе мире — в безжизненной пустоте?

Готов ли?

Махмуд-бег очнулся, вывалился из забытья и в этом ему помог крик-вопрос, пульсирующий как барабанная дробь: «Готов ли ты? Готов ли…».

Сон ушел.

Где-то капала вода.

Сверху доносился еле слышный шелест. Такой звук издают крылья летучих мышей, когда их очень много, и они трутся друг о друга. Наверное, он в пещере. Поэтому так темно. Волшебник ощутил, что лежит он на скверно пахнущей овчине. Пытался прислушаться, что происходит вокруг, но мешал звон в голове и вообще он чувствовал себя необычно, словно после… Да, когда-то в молодости Махмудпопробовал сейджаб — кашицу из перетертого корня морок-травы. Тогда его, как и сейчас, немного подташнивало, но это была необычное, приятное ощущение, его лицо чуть онемело, движения замедлились. Шехир-эмини попытался крепко сжать кулак, но не получилось, словно пальцам было лень проявлять силу… И дышалось легко, не болела спина, как будто и не было удара о камни четыре года назад, когда он от жары потерял сознание и упал с винтовой лестницы.