Чтение онлайн

– Да, война искорежила много жизней, – равнодушно подтвердил Макс. – Что тут говорить? Надо жить дальше.

Он все-таки настоял, что проводит ее до дома. Посыпался мелкий дождь, небо заволокло темными тучами.

– Забавно работать в труппе, верно? – заметил он, когда они шли по разбитой мостовой, обходя ямы. – В какой-то момент тебе становится необычайно уютно, ты в курсе всех любовных дел, знаешь слабости своих артистов и что они любят есть на завтрак, знаешь про состояние их кишечника, знаешь их возможности на сцене, их предел – а потом бац! – и все разбежались. Когда ты работаешь в шоу, для тебя это самая важная вещь на свете. – Его голос устало оборвался.

– Макс, что ты будешь делать, когда закончится война?

– Не знаю. Может, найду другую работу, – мрачно буркнул он. – Опять буду ездить с гастролями.

Саба ужаснулась безнадежности, с какой он это проговорил.

– Почему ты не хочешь поехать домой и немного отдохнуть? – Он рассказывал о своей квартире в Лондоне.

– В мою-то конуру в Масуэлл-Хилле? – ответил он тем же безразличным тоном. – Если она еще цела. Что за радость?!

Следующим гостем был Богуслав, навестивший ее перед тем, как отправиться в Индию. Его привычный леотард [147] сменился на блестящий, чуть великоватый костюм, сшитый, как сообщил Бога с гордостью, портным на базаре. Он стоял в середине комнаты, незаметно напрягая и сгибая разные мышцы, и сбивчиво произносил речь, очевидно, приготовленную заранее. Он сказал Сабе, что она очень приятная и красивая и что после войны им надо поехать в Бразилию и выступать там вместе. А если ей очень хочется, то они могут пожениться.

В ответ она произнесла собственную речь – замечательное предложение, мило с его стороны, но она поедет домой и т. д. Она необычайно обрадовалась, когда внезапно вернулась Арлетта. После двухчасовой репетиции у подруги хватило энергии восхититься его костюмом, сшитым явно для этого случая, и ущипнуть его за щеку. Потом она пригласила Богу отведать с ними вместе блюдо номер один. Саба смотрела на нее с благоговением.

Когда Бога ушел, Арлетта рухнула на диван словно тряпичная кукла и пробормотала:

– Господи, я чувствую себя жутко. Уверена, что я простудилась либо у меня грипп или еще какая-нибудь гадость. Поэтому у меня к тебе огромная, огромнейшая просьба.

Она сползла на пол, сложила молитвенно руки и попросила Сабу помочь ей завтра вечером в небольшом концерте, который состоится на авиабазе под Суэцем.

– Встань, глупая женщина! – У Сабы не было настроения ни шутить, ни уж тем более выступать. – Что ты задумала?

Она знала, что не готова петь. Но Арлетта настаивала. Только парочку дуэтов, умоляла она. Получится забавно. Старый добрый доктор Огни-Рампы вылечит ее.

Но испытанное актерское средство не помогло. Саба согласилась спеть ради Арлетты, а та, с красным носом и совсем охрипшая, была счастлива, что вернула подругу на сцену. Она придумала весьма взрослую версию «Молитв Кристофера Робина» («Ведь забавно было сегодня в бане? Холодное было очень холодным, а жаркое о-о-очень жарким»). Они спели вместе пару легкомысленных дуэтов: «Makin’ Whoopee» («Кричим ого-го») из мюзикла, потом комический номер «Щека к щеке», где они изобразили рядового Джейнса, у которого щеки склеились жевательной резинкой. Арлетта, уже благополучно выздоровевшая, чуточку отошла от сценария, сопровождая припевы экстравагантным танцем шимми, но военным это нравилось, и актрисы покидали сцену под пронзительный свист и аплодисменты.

А Саба, глядя со сцены на море парней в хаки, на одиночество и тоску в их глазах, сделала для себя невеселое открытие: ей не нужны были ни сердце, ни душа, чтобы заставить зрителей ликовать и хлопать, – еще немного, и она начнет выступать механически, словно дрессированный пони в цирке.

После паузы Арлетта, которой предстояло петь соло, вбежала за кулисы, драматически сжимая горло, словно собиралась себя задушить.

– Я не могу. Не могу. – Она еле хрипела. – Голос у меня пропал окончательно.

Ну, может, это была хитрость, а может, и нет, но Сабе ничего не оставалось, как выступить без подготовки и репетиции. Все шло нормально, пока парнишка из первого ряда не попросил ее спеть «Туман застилает твои глаза» [148] . Последний раз она пела ту песню на Рю Лепсиус, когда они лежали в постели, она прижалась щекой к его груди, а он расчесывал пальцами ее волосы.

К концу песни ее захлестнула волна черной тоски и перехватило дыхание. Мальчишка, заказавший песню, худенький, коротко стриженный, удивленно смотрел, как она убегала со сцены, когда музыканты еще доигрывали последние аккорды.

Она сбежала по ступенькам и побрела вдоль грязных палаток, ниссеновских бараков из рифленого железа, контейнеров. В ту ночь не было звезд, только черное небо, много миль грязи и колючей проволоки. Арлетта нашла ее в проходе между рядами палаток – Саба сидела в грязи и рыдала, рыдала.

– Прости, дорогая, – сказала она, садясь рядом. – Я ошиблась. Да, тебе пора ехать домой.

Дом то погружался в беспамятство, то выныривал из него. Мокрые волосы прилипли ко лбу, губы посинели. Парашютный шелк по-прежнему укутывал его, словно гротескную личинку с человеческой головой.

Какая-то птица, похожая на жаворонка, пела на одиноком голом дереве свою странную песенку «чо и-и ча ча ууии». Кучка золы, оставшаяся от самолета, превратилась в месиво, из которого торчали куски проволоки и осколки стекла.

Время от времени, словно неясный, расплывающийся призрак, появлялся худенький мальчишка лет двенадцати, иногда в окружении коз. С ужасом и отвращением он глядел на лежащего летчика, что-то бормотал, даже вскрикивал и поскорее убегал прочь. На этот раз он приехал на ослице и привязал ее к дереву. Не отрывая глаз от Доминика, он бочком подобрался ближе, похватал валявшиеся на песке предметы – компас, бритву, упаковку таблеток из аварийного комплекта, что-то еще, – сунул в сумку и уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал стон.

Через несколько часов жаркий и дрожащий Доминик проснулся, приподнял голову и увидел над собой все то же равнодушное небо.

– Ничего не изменилось, – произнес он вслух и ужаснулся, каким слабым был его голос. Но через несколько минут он застыл, услышав дальний рокот самолетов, – они летели где-то там, высоко, над белой пустыней облаков. Скоро они заметят его, схватят. Когда-то еще в детстве он с ужасом слушал, как его дед, подогретый доброй порцией виски, вспоминал, как попал в плен к немцам под Ипром в Первую мировую, – железные койки, клаустрофобию, побои, свою полную беспомощность. Самым страшным кошмаром для Дома был немецкий плен.