Чтение онлайн

– Вчера Камни, сегодня Камни – тьфу. Вот при Федоре-то царе – мамонтов в Рейне купали, – выругался глухо какой-то смутный, потрёпанного вида мужик.

Григорий внезапно поймал в пальцах тяжёлую, тоскливую дрожь. Протолкался, стукнул мужика по шее, сверкнул в морду – свирепо – царской золочёной пайцзой. Прошипел:

– Ты, парень, хоть малые, для начала, возьми.

Варвара дёрнула его за рукав. Мужик, охнув, растворился в толпе, пока его не прихватили за хулу на войско Ай-Кайзерин, а то и на царицу. Григорий лишь хмыкнул вслед, сам встряхнулся и взял Варвару под руку, повёл прочь. По набережной, мимо аккуратных, весёлых и ярких фахтверковых домиков аллеманской слободы. Толпа крутилась, перекликаясь разом на сто голосов. Григорий стряхнул с рук дрожь, шепнул Варваре тихое:

– Извини.

– Спасибо, наоборот. Чёртовы Камни, их там, на том направлении в самом деле десяток штук. Хоть один еле-еле разгрызли.

Повисло неловкое молчание было, но музыка разогнала и его. Шум толпы взвихрился, пропела под ухом скрипка, унося дурные воспоминания прочь. Григорий кинул монету, длинноволосый скрипач-ромей кивнул с достоинством, принимая плату. Заиграл снова что-то весёлое, быстрое – прекрасной даме, как он сказал. Варвара подняла ветер музыке в такт, закрутила в танце жёлтые листья и расплылась в улыбке.

Посреди буйной толпы расположилась толстая торговка с ручной тележкой, нагруженной пузатым, медноблестящим и уютно дымящимся самоваром, стопкой чашек, подносами с румяной и яркой выпечкой и превращённой в прилавок резной дубовой доской. Григорий улыбнулся, проходя мимо. Как бы воспользовался суетой и тем, что тётка вроде бы смотрит в другую сторону, утянул для Варвары ароматный пирожок – на самом деле специально делал это медленно, предварительно подмигнув хозяйке и сунув той в руку монетку в оплату. Тётка смотрела укоризненно, мол, «все вы молодые одинаковы». Но подыграла, «не мешая перед девушкой показать удаль». Варвара за это Григория легонько поругала, но пирожок взяла и съела, заодно взяв у тётки ещё и чаю. Причём, судя по тому, как она переглядывалась с тёткой, хитрость раскусила сразу. Но выдавать, что заметила – не стала.

А дальше пошли на берег реки. Осенний перелёт уже кончился, и на заливах, реках и отмелях уже не стало огромных стай водяных птиц. Зато пестрели на воде жёлтые и красные осенние листья, сверкая яркими пятнами среди тёмной воды Суры-реки. Вздохнёшь полною грудью сырой, но душистый осенний воздух и сразу на душе благодать. И можно просто молча сидеть рядом на обрубке кем-то срубленной берёзы, невесть с чего брошенной. И хорошо. И не надо никаких слов.

На церквах зазвонили к вечере, и глашатаи с башен прокричали протяжно, вплетая свой голос в звон колоколов. Холодный ветер хлестнул их обоих, взвыл в ушах горькое – пора домой. И в догорающем закате листья срывались им вслед и догоняли ветер, кружились, не касаясь земли. Большие алые звёзды поднимались уже, вспыхивали одна за другой – яркие над тёмной, зубчатой линией горизонта.

Вернувшись домой и уже ложась спать, Григорий подумал, что сегодня вышел замечательный день. Горчила разве что самую капельку мысль: было ведь что-то задумано важное, о чём он хотел сегодня Варвару спросить. Катькин голос прозвенел нежно между ушей. Посоветовал в следующий раз брать сразу и целовать, ну или хотя бы потом, на прощание.

Глава 13

Выспаться получилось не очень. Случилась домашняя трёхцветная падла по кличке кот. То есть, разумеется, домашний трёхцветный, очень пушистый и наглый кот по кличке Падла. Ему не сказали, что огненная мышь – демон и адская тварь, и он всю ночь гонял её по дому как самую обычную полёвку. Получил в процессе пару раз искрой в нос, обиженно мявкнул, проскочил зигзагом по потолку, и в свой черёд извернулся, накрыл мышь-демона сверху отчаянно гремящим чугунным тазом. Тут проснулась мать, надавала всем, включая Григория, веником, загнала кота в чулан, а мышь-демона в печку и ушла досыпать. Утром проснулась и надавала ещё раз Григорию по шее за ночной погром. Ещё поворчала чутка, правда признала потом, что с демоном печь по утрам разжигать сподручнее. А ещё вчера огненному мышу нашлось неожиданное применение – тесто для хлеба греть. Демон оказался понятливый, быстро сообразил, какую надо температуру, и сколько ему надо для этого щепок. Лежал под ёмкостью с тестом, грыз щепки, а тесто вышло – давно так хорошо не подходило. Попробовав ломоть, Григорий не мог не согласиться – тесто после огненного мыша и впрямь поднялось на славу.

Потом за завтраком свою полушку вставила Тайка-Таисия, Гришкина средняя, пришедшая на побывку из университета сестра. Огненный мышь-демон вёл себя как самый настоящий хомяк, про которого Григорий тогда рассказывал Катерине. То есть лежал спиной на лавке между Тайкой и младшей сестрёнкой, забавно и довольно дрыгал лапками, когда сёстры ему чесали пузико. И как самый настоящий хомяк клянчил у них кусочек щепки.

– А этот огненный мышонок, – сказала Тайка, – тварь, конечно, дикая и адская, но говорят, их уже много живёт на юге, в Вольных городах. Как война началась – они туда бегут из дар-аль-куфра. Много. Демоны их, говорят, обижают, вот они и сообразили, что в Вольных городах их обратно не выдадут.

Григорий сложил в голове весёлую Тайкину улыбку, далёкие Вольные города и хорошо знакомые ему свободные университетские порядки, сурово нахмурился и спросил:

– Кому надо заранее морду бить? И скоро ли к нам приедут сваты на боевом носороге?..

Сёстры улыбнулись, Таисия фыркнула и сказала Григорию:

– Дурак ты, братец. Чуть что так сразу и бить…

Договорить не успела. На церкви забили колокола – мерно, гулко, тревожно...

– Что, война? – спросила мать, тихо, чуть слышно охнув.

Сёстры побледнели, и даже огненный мышь от страха нырнул в чугунный котелок и там заметался, пустив тонкую искру. Григорий прислушался к звону, подсчитал удары, чуть слышно выругался про себя. Сказал:

– Хуже, смотр...

В следующие два часа воинство пресветлой Ай-Кайзерин было воистину непобедимо – любого врага хаотично бегающие по слободе во все стороны сразу жильцы затоптали бы не заметив. Коней из конюшен вывести, накормить и почистить как следует, ружья и кривые сабли-венгерки перепроверить и наточить, патроны у кого нет накрутить, пересчитать и сложить в сумки-ладунки, перевязи с апостолами набить как положено, шлемы с нагрудниками получить на амбаре у съезжей по описи, вычистить наскоро, да натянуть кое-как. Один Пахом Виталич, боярин Зубов не бегал – мешала пораненная нога, боярское достоинство и наеденные за мирные годы бока – зато ругался и тряс бородой разом за всех.

Через два часа жильцы всё-таки построились и выехали под неяркое осеннее солнышко. Ружья через плечо, кривые сабли у пояса, кафтаны зелёные нараспашку, золочёные застёжки-разговоры сверкают, вороньими крыльями хлопают за спиной короткие плащи-епанчи. Боярин впереди на суровом, специально под его брюхо купленном тяжеловозе. Гришка на тонконогой ногайской Ласточке – на три ряда сзади, по флангу. У десятников к сёдлам приторочены крылья с трещащими перьями, вместо флага над колонной вьётся боярская, развевающаяся на ветру борода. Из-за заборов выглядывают любопытствующие глаза ребятни и женщин. Но поскольку смотр, а не война – все весёлые, а вслед жильцам несутся шутки и зубоскальство, а не плачь и прощание.

«Красавцы, – хихикал голос Катерины между ушей, – орлы».

– Веселей, курицы мокрые, – рычал боярин, оборачиваясь и приподнимаясь в седле.

Аллеманский тяжеловоз под ним прогибался, задирал морду, сурово ржал – не надо быть мастером зверей, чтобы понять, что конь о них всех и о боярине отдельно думает. Глухо бил привязанный к седлу тяжеловоза барабан, звук сливался с треском перьев на крыльях, стуком берендеек-пеналов на перевязях и с лязгом сотни копыт, плыл над землёй суровым, раскатистым басом. Григорий самым наглым образом заснул, откинувшись на луку седла и задрав в небеса лохматую, вьющуюся на осеннем ветру бороду.