Женщины
Шрифт:
— Да, точно. Я ветеран Корпуса армейских медсестер. Только что из Вьетнама.
Женщина недоверчиво на нее посмотрела.
— Доктор Дерфи в своем кабинете. До девяти утра он свободен. Думаю, вы могли бы…
— Спасибо.
— Третья дверь слева.
Фрэнки пошла по широкому коридору, на пластиковых сиденьях под портретом Ричарда Никсона сидело еще больше мужчин. Она рассматривала плакаты и брошюры, которые предлагали ветеранам самую разную помощь: трудоустройство, государственное пособие, образование и переподготовку.
Фрэнки остановилась у двери доктора Дерфи, глубоко вдохнула и постучала.
— Войдите.
Она открыла дверь и вошла в тесный кабинет. За столом, на котором царил полнейший беспорядок, сидел пожилой мужчина, он годился ей в дедушки. Повсюду громоздились стопки бумаг. На стене за его спиной висел плакат с изображением котенка, который повис на одной лапе, а внизу надпись: «Держись».
Доктор посмотрел на нее сквозь очки в черной оправе с толстыми стеклами, словно сделанными из бутылки колы. Те клочки волос, что еще не выпали, он зачесал на одну сторону и, кажется, сбрызнул лаком. Клетчатая рубашка была застегнута до самого воротничка.
— Здравствуйте, юная леди. Вы заблудились?
Фрэнки устало улыбнулась. Какое облегчение наконец оказаться здесь. Сказать «Мне нужна помощь» и получить ее.
— Заблудилась, но теперь я в правильном месте. Наверное, нужно было прийти раньше.
Он прищурился, взгляд его медленно пополз вниз — с ее лица к мятой футболке и джинсам, к забрызганным кровью ботинкам.
— Девушка за стойкой сказала, что у вас есть время до девяти. Я могла бы записаться, но мне нужна помощь прямо сейчас, если вы не возражаете.
— Помощь?
Она опустилась в кресло перед ним.
— Я два года провела на войне. В апреле должен был вернуться мой парень, но он погиб, вместо него прибыла телеграмма «С прискорбием сообщаем». А то, как люди к нам относятся. Нам нельзя говорить о Вьетнаме. Мы служили своей стране, а теперь нас называют детоубийцами. Мой отец на меня даже не смотрит. А еще меня уволили с работы за то, что я слишком хороша, за то, что я спасла парню жизнь. Ну и похоже, что я совсем не могу справляться с эмоциями после возвращения. Либо вою как банши, либо заливаюсь слезами. Моему отцу было так стыдно, что он рассказывал всем, будто я во Флоренции. — Все это она выпалила на едином вдохе и обессиленно умолкла.
— У вас сейчас менструация?
Фрэнки понадобилось несколько секунд, чтобы осознать вопрос.
— Я же сказала, что проблемы у меня из-за Вьетнама, а вы спрашиваете об этом?
— Вы были во Вьетнаме? Дорогая, во Вьетнаме не было женщин. Вы думаете о том, чтобы навредить себе? Или окружающим?
Фрэнки медленно встала. Это казалось совершенно невозможным.
— Вы не будете мне помогать?
— Я помогаю ветеранам.
— Я и есть ветеран.
— Вы воевали?
— Нет. Но…
— Видите? У вас все наладится. Поверьте. Идите домой. Встретьтесь с друзьями. Снова влюбитесь. Вы молоды. Просто забудьте о Вьетнаме.
Просто забудьте. Это твердили все.
Но почему у нее не получается? Доктор был прав. Она не воевала, не была ранена, ее не пытали.
Но почему она не может забыть?
Фрэнки развернулась и вышла из кабинета. У стены под недремлющим оком Никсона все так же сидели мужчины. В вестибюле она заметила таксофон, тут же подумала о Барб и остановилась.
Только лучшая подруга могла вытащить ее из этой бездны отчаяния.
Она подошла к телефону и выбрала звонок за счет вызываемого абонента.
Барб ответила после второго гудка:
— Алло.
— Это телефонист. Вы согласны оплатить звонок от Фрэнки Макграт?
— Да, — быстро сказала Барб.
Телефонист переключил линию.
— Фрэнки? Что случилось?
— Прости. Я знаю, что это ужасно дорого…
— Фрэнсис. Что случилось?
— Я… не знаю, Барб. Мне совсем тяжко. Я словно рассыпаюсь на части. — Она хотела выдавить смешок, чтобы все звучало не так страшно, но у нее не получилось. — Родители меня выгнали. Я разбила машину. Меня уволили с работы. И все это за последние двадцать четыре часа.
— Ох, Фрэнки…
Жалость в голосе Барб разрушила остатки самообладания. Фрэнки заплакала и остановиться уже не смогла. Да, она была жалкой.
— Мне нужна помощь.
— Где ты?
— В бесполезной поликлинике для ветеранов.
— Рядом есть где остановиться?
Фрэнки не могла думать. Она плакала.
— Фрэнки?
Она вытерла глаза.
— Рядом есть мотель «Хрустальный пирс». Мы с Финли катались там по пирсу…
— Иди туда. Сними номер. Поешь что-нибудь. И никуда не уходи, ладно? Я уже еду. Слышишь?
— Барб, перелет слишком дорогой…
— Никуда не уходи, Фрэнки. Сними номер в «Хрустальном пирсе» и оставайся там. Поняла меня?
В дверь постучали.
Фрэнки села, и ее тут же затошнило. На ковре рядом с кроватью валялась пустая бутылка.
— Открой чертову дверь, Фрэнки.
Барб.
Фрэнки сонно оглядела комнату — пустая бутылка из-под джина, переполненная пепельница и пакет из-под чипсов.
Неудивительно, что ей так плохо.
Она добрела до двери и открыла.
На пороге стояли Барб и Этель, на лицах беспокойство.
— Я не знаю, что со мной не так, — пробормотала Фрэнки. Голос прозвучал хрипло. Она снова кричала во сне.
Барб первой обняла Фрэнки. Этель обняла обеих своими сильными руками.
— Лучше бы я сидела в Плейку, — бубнила Фрэнки. — Там было ясно, когда надевать бронежилет. А здесь…
— Ага, — кивнула Барб.
— Я не знаю, что делать, я даже не знаю, кто я. Без армии, без Рая… Отец меня выгнал. Я просто хочу… не знаю… чтобы кому-то было до меня дело. Чтобы кому-то было не все равно, где я.