Чтение онлайн

— Отпустите, отпустите, отпустите! — скандировала толпа.

«Матери Золотой звезды» стояли у входа на кладбище, дальше им не давали пройти. Женщины выглядели растерянными, но венков из рук не выпускали.

«Матери Золотой звезды» объединяли женщин, которые потеряли сыновей во Вьетнаме, и сейчас им отказывали даже в возможности возложить венки на могилы детей. Одна из матерей оглянулась на толпу, лицо ее было залито слезами.

Фрэнки встретилась с ней взглядом и невольно подумала о маме и брате. Гибель Финли разрушила их семью.

Как эти копы осмеливаются не пускать матерей на могилы их детей?

Настроение протестующих изменилось. Фрэнки чувствовала, что злость ее вот-вот прорвется наружу.

— Пустите их! — закричала она. — В жопу вашу войну!

Над толпой с угрожающим гулом пролетел вертолет. Фрэнки услышала знакомый звук, вспомнила, что он означал во Вьетнаме, у нее мелькнула мысль, что вертолет наверняка вооруженный.

— Верните их домой! — надрывалась она. — Стоп войне!

Через два дня Фрэнки и Барб снова поехали в Вашингтон. В город хлынули сотни тысяч протестующих, они заполонили все улицы, парки, мосты. Теперь это были не только ветераны. Студенты, преподаватели, мужчины и женщины со всей страны. Женщины с детскими колясками, мужчины с маленькими детьми на плечах.

Сюжет о том, как матерям не дали почтить память своих сыновей, показали во всех новостях. Это стало иллюстрацией того, как далеко Америка зашла в этой войне: матерей не пустили на могилы собственных детей. Мужчины были уничтожены этой войной, разорваны на части на поле боя и в награду забыты своей же страной.

Все было неправильно.

Фрэнки часто говорили — и подруги, и Финли, и Джейми, — что она моралистка, и это была правда. В глубине души она так и осталась примерной католичкой, какой была в юности. Она верила в добро и зло, в правду и ложь, в американскую мечту. Кем бы она была, если бы отрицала неправильность этой войны?

Вместе с Барб они снова стояли на проспекте Конституции, они были частью огромной, еще более возмущенной толпы — две женщины в море мужчин, плакатов, инвалидов на колясках, вскинутых вверх кулаков. На второй за неделю марш в Вашингтон съехалось около десятка антивоенных сообществ, это был масштабный протест, который продлится несколько дней. Волна антивоенных настроений должна была захлестнуть Белый дом и Капитолий. Каждый шаг протестующих транслировался во все гостиные Америки.

Барб подняла плакат.

СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИТЕ СОЛДАТ ДОМОЙ!

«Ветеранов Вьетнама» легко было узнать по армейским рубашкам, джинсовкам в разноцветных заплатках и зеленым панамам. Протестующих были тысячи: хиппи, студенты, мужчины в костюмах и женщины в платьях. Монахини, священники, врачи, учителя. Каждый, у кого был голос, требовал от Никсона остановить эту войну.

Фрэнки и Барб держались за руки, в этот раз они все продумали и договорились встретиться в отеле, если им придется разделиться.

— Верните их домой! Верните их домой! — кричала Барб, размахивая плакатом.

Демонстранты выстроились у ступеней Капитолия единой живой стеной.

Парень с длинными волосами, одетый в военную форму, вышел вперед, встал перед толпой. Наступила тишина.

«Ветераны» замерли в предвкушении. Вдруг в небо взмыла блестящая точка, перелетела через ограду и со звоном упала на ступени Капитолия.

Военная медаль.

Ветераны один за другим выходили вперед, срывали с груди медали и бросали их на ступени. «Пурпурные сердца», «Бронзовые звезды», медали «За безупречную службу», военные жетоны. Они сыпались дождем и отскакивали от ступенек, в наступившей тишине был слышен лишь этот звон. Барб отпустила руку Фрэнки, протиснулась вперед и зашвырнула на ступени Капитолия свои лейтенантские погоны.

Раздались полицейские свистки, а затем появились и сами полицейские в защитной экипировке — в шлемах и с пластиковыми щитами. Они накинулись на толпу и стали разгонять протестующих.

Толпа рассыпалась, начался хаос.

Фрэнки сбили с ног. Она свернулась клубком, пытаясь защититься от бегущих мимо ног, отползла в сторону. Добравшись до ограды, прижалась к ней, не в силах отдышаться. Полиция уже распыляла слезоточивый газ, глаза горели, она почти ничего не видела.

Сколько она так пролежала, ничего не видя, ничего не понимая?

Наконец медленно поднялась, попыталась собраться с мыслями. Сквозь туман слез она видела, как полицейские хватают людей, истошно сигналили машины, уносясь прочь, отъезжали фургоны журналистов.

Почти ничего не видя, едва ли не вслепую, Фрэнки брела куда-то, она пока не до конца осознала произошедшее, всю его глубину и неправильность. Улица была усыпана антивоенными брошюрами, сломанными транспарантами и разорванными военными билетами.

За оградой на ступенях Капитолия блестели сотни военных наград. Медали, доставшиеся кровью, теперь валялись, выброшенные в знак протеста.

Какой-то полицейский принялся собирать награды. Что с ними будет, с этими медалями, за которые мужчины проливали кровь, становились калеками, погибали?

Фрэнки схватилась за ограду, затрясла ее:

— Не трогай!

— Не надо. — Кто-то схватил ее за руку. — Тебя загребут.

Она попыталась освободиться:

— Плевать!

Снова накатила знакомая дикая ярость. Как смеет американское правительство так поступать со своими гражданами, как смеет не пускать матерей к могилам детей, не замечать выброшенных наград? Она остервенело потерла глаза в попытке разогнать туман.

— Они не должны к ним прикасаться!

— Ветераны заявили о себе. И чертовски громко заявили, — сказал человек. — Такое люди точно запомнят: ветеран в инвалидной коляске выбросил «Пурпурное сердце». Это мощное заявление.

Фрэнки наконец вырвала руку и посмотрела на мужчину. Она никак не ожидала увидеть столь непохожего на остальных протестующих человека. Он был заметно старше большинства участников марша протеста. Темные волосы с проседью спадали почти до плеч, верхнюю губу прикрывали густые усы, круглые солнцезащитные очки как у Джона Леннона, но даже через темные стекла было видно, какие зеленые у него глаза.