Женщины
Шрифт:
Тон всему задавал мужчина в инвалидной коляске — Рон Ковик, которого после ранения во Вьетнаме парализовало ниже пояса, предстоящий марш он называл их «последней вылазкой».
Утром Барб встала посреди всего этого хаоса и прокричала:
— Фрэнки Макграт, где ты?
Увидев лучшую подругу, Фрэнки кинулась к ней, и обе чуть не упали, стиснув друг друга в объятиях.
— Поверить не могу, что ты здесь, — сказала Барб. — Где Генри? Он обещал тебя привезти, и вот пожалуйста. Видать, он волшебник.
— Так и есть, — неохотно признала Фрэнки.
Генри сидел у палатки и варил на костре кофе. Фрэнки заметила, что выставлены три кружки, и в ней шевельнулось нечто, напоминающее любовь, — по крайней мере, ее отголосок.
Он встал и улыбнулся.
— Привет, Барб! Наша девочка по тебе скучала.
Улыбнувшись в ответ, Барб прищурилась:
— Похоже, мы уже где-то встречались.
— В Вашингтоне. В баре отеля…
— «Хэй Адамс», — сказала Барб. — Коллега-революционер.
— Время пришло! — раздался голос, усиленный мегафоном. — И помните о тишине. Пусть эти ублюдки поймут, что говорить тут больше не о чем.
Держась за руки, они втроем присоединились к толпе. Во главе марша двигались ветераны-инвалиды — мужчины в колясках и на костылях, слепые, которых вели их зрячие товарищи.
Они шли по Коллинз-авеню в полной тишине — больше тысячи человек. Вдоль улицы выстроились зрители, они наблюдали и фотографировали.
Фрэнки почувствовала, как Генри отпустил ее руку.
Она непонимающе взглянула на него.
— Это марш ветеранов. Мне здесь не место, милая, — тихо сказал он. — Но ты иди. Тебе это нужно.
— А ты…
— Иди, Фрэнки. Будь рядом с лучшей подругой. А я подожду в машине.
У Фрэнки не было выбора, она молча согласилась, а сама продолжила идти — вместе с ветеранами, вместе с Барб. Они направлялись к зданию, где в самом разгаре был национальный съезд Республиканской партии.
Фрэнки ощущала силу их молчания, она вспомнила, как ее заставляли молчать о войне. Рядом шли мужчины и женщины, которые там были, и своим молчанием они говорили: «Хватит!»
Фрэнки с удивлением поняла, что ее переполняет гордость, — она гордилась тем, что находится здесь, что участвует в марше, что видит поднятые вверх кулаки, что все молчат и слышен лишь глухой топот — многие, как и Барб, были в армейских ботинках.
Колонна остановилась перед входом, инвалидные коляски замерли.
Полиция выстроилась в одну линию, перекрывая проход.
Руководители марша замахали, подавая сигнал протестующим, и ветераны в несколько секунд перекрыли все три полосы дороги.
Кто-то — наверное, это Рон Ковик, подумала Фрэнки — закричал в мегафон:
— Мы хотим войти!
Они ждали. Молча. Плечом к плечу.
Вокруг сновали фотографы с камерами, телевизионщики вели репортаж. Над головой пронесся вертолет Национальной гвардии.
Напряжение росло. Фрэнки стало страшно, она вспоминала о том, как уже поступали с протестующими. Но ведь полиция не станет стрелять в ветеранов, в инвалидов?
— Может, вы владеете нашим телом, но не нашим разумом! — выкрикнул кто-то.
Наконец под аплодисменты собравшихся к ним вышел конгрессмен.
Фрэнки приподнялась на цыпочках, пытаясь разглядеть, что происходит.
Конгрессмен проводил трех ветеранов на колясках внутрь здания.
Остальные протестующие могли пробиться внутрь здания, только вступив в потасовку с полицией.
Фрэнки не знала, сколько они там простояли, сбившись в кучу и перекрыв движение, но через какое-то время столь решительно начавшийся марш внезапно объявили завершенным и ветераны потянулись обратно в парк под крики — и насмешки — зрителей, так и стоявших вдоль дороги.
— Они нас не услышат, — сказала Барб. — Не помогут ни крики, ни молчание. О нас просто хотят забыть.
— Не знаю, — сказала Фрэнки. — Они выводят из Вьетнама войска. Может, что-то и получилось.
— Кстати, он классный. Твой Генри, — сказала Барб.
— Угу.
— Почему ты о нем не рассказывала? Я тебе писала о каждом парне, который только на меня посмотрел.
— Я даже составила список.
Барб толкнула ее бедром:
— Эй, ну серьезно.
— Что ж, он… веселый.
— Да, а ты у нас еще та веселушка.
— Он над этим работает.
— Любишь его?
— Мне это больше не нужно. Пережить такое снова я вряд ли смогу.
— Не всякая любовь — трагедия.
— Угу. Поэтому ты счастливая жена и мать троих ребятишек.
— Просто такая жизнь не для меня. — Барб приобняла Фрэнки. — А вот он явно тебя любит.
— С чего ты взяла?
— Мужик проехал через всю страну, чтобы привезти тебя на марш, в котором, как он сказал, ему не место. Тот еще затейник.
— Ему тридцать восемь. Он уже был женат.
— Так проблема в этом?
Фрэнки не хотелось говорить правду, но она знала, что Барб просто так не отстанет.
— Вот ведь пристала. — Она вздохнула и тихо сказала: — Дело в Рае.
— Он желал бы тебе счастья.
— Да, знаю. (Люди постоянно так говорят, но эти слова лишь усугубляли ее одиночество.) Я этим и занимаюсь. Строю свое счастье.
На следующий день марш молчания был во всех новостях. Три ветерана в инвалидных колясках попали на национальный съезд республиканцев как раз во время выступления Никсона. Они прервали его речь криками «Хватит стрелять!».
Их быстро выпроводили и передали полиции, но дело было сделано — снимки разлетелись по всем СМИ. Ветераны кричали так громко, что президенту пришлось замолчать.