Чтение онлайн

— Если застал в море шторм, не думаешь о чистоте парусов, — сказал он зло. Чувствовалось, что фраза эта была услышана им где-то давным-давно, и каждый раз, когда он думал о профессии Марты, прикрывался афоризмом, как щитом. И всё-таки мне почудилось, что щит этот даже ему не кажется достаточно надёжным.

— Нет, серьёзно? — переспросил я и, чтобы дать ему возможность подумать перед ответом, сделал большой глоток вина,

— Серьёзно так серьёзно… Она очень хорошая, Марта… А остальное меня просто не волнует… — Последние слова он произнёс ещё более фальшиво, чем заученный афоризм. — Впрочем, какое это имеет значение в наше время? Оглянитесь вокруг! Разве другие занимаются более честным делом? А мы, сидящие в сёдлах? Если забрался в седло, надо выступать, а начал выступать — надо стремиться урвать свой кусок…

К столу вернулась Марта, встревоженная громким голосом моего собеседника. Подобно наседке, она запорхала вокруг Пьера, успокаивая его.

— Опять начал ругать клубных дельцов?! У него такой винтик. Сколько раз я ему говорила — пусть платят деньги к делают что хотят. Какое наше дело? Я верно говорю?

Она уставилась на меня своими большими серыми глазами, ища поддержки.

Я покачал головой.

Она, испугавшись моего несогласия, даже не дала мне сказать и слова.

— Ну да ладно. Поговорим о другом…

— Да, о другом, — подхватил Пьер. — Марта одержима идеей паблисити. Она считает, что в этом основа любой удачи. И сводит меня с каждым попадающимся журналистом. И обо мне пишут. Но что толку? От громких слов я не становлюсь сильнее в больших гонках. А дорога к хорошим контрактам поливается потом. Его не заменишь подслащённой водичкой журналистских писаний. Простите меня за прямоту, к вам упрёк пока не относится.

Чтобы смягчить резкость его слов, Марта вновь вступила в разговор:

— А вы видели новый фильм о гонщиках? Там герой то ли Анкетиль, то ли Пулидор! Я его тоже не видела. Но мне рассказывали о нём. Думаю, это самый интересный фильм…

Мы с Пьером рассмеялись её убеждённости.

— Беда, — сказал Пьер, — что Марта слишком идеализирует мир на колёсах…

— Я его просто люблю, — поправила Марта.

— Как любят то, что плохо знают. А я, — Пьер для достоверности ударил себя кулаком в грудь, — настроен скептически и давно уже не питаю розовых иллюзий. Просто знаю цену жизни. Между прочим, это касается и вашего вопроса, — он многозначительно посмотрел на Марту. — Известно, чтобы привлечь к себе внимание, надо совершить большую глупость или подлость. А этого так не хочется делать! Ведь солгать легко — трудно солгать только один раз…

— Вы знаете, Пьер, — перебил я, — мне кажется из вас будет отличный гонщик…

— Вы так думаете?! — радостно вскрикнула Марта, словно ей сделали самый дорогой подарок.

— Подожди, — Пьер отстранил её рукой. — Вы не видели меня а седле, поэтому не можете судить справедливо. Если хотите утешить, в этом нет необходимости. Своеобразие нашей профессии в том, что любой средний гонщик уверен, что он выше любого среднего гонщика. Пьер Легранж не питает иллюзий, но и не уповает на случай. Он своё возьмёт…

— Пьер, — Марта посмотрела на него обожающим взглядом, — откуда ты всё это знаешь?

— Слушаю, что говорят то там, то здесь. И слишком ленив, чтобы забывать услышанное. Вы не думайте, что я пьян, — обратился он ко мне. — Этот сок на меня не действует. Я говорю, что думаю. И признаюсь вам — Марта подтвердит, — что говорю это редко. Хотя у меня вот здесь… — он ударил стаканом с вином по левой стороне груди. — Я очень, очень, — он повторил это слово, как бы пробуя его на вкус, — хорошо знаю, на что иду!

Он привлёк Марту к себе. И она послушно прижалась к нему и затихла, став похожей на школьницу, обиженную подругами.

— Вы спрашивали о Марте… А гонщик-профессионал лучше? Работает как собака, ест как лошадь, думает как лисица, боится всего как заяц и не забывает дважды в год показываться ветеринарному врачу…

Пьер словно выдохнул мне в лицо витиеватое признание и затих, уставившись в стакан, в котором играло рубиновое вино.

— Я знаю, — он медленно поднял голову и без всякой рисовки спокойно сказал: — Получив профессиональную лицензию, стану такой же уличной девицей, как сегодня Марта. Так же буду продавать своё тело, разменивая его на километры и минуты отрыва, на выигранные этапы и гонки, на вымученные шутки перед бесстыжими глазами телекамер. Я буду продаваться, Но я хочу продаваться! Вы понимаете, хочу продаваться! И когда добьюсь своего и урву столько же, сколько урвал Анкетиль, то заставлю всех, вы слышите — всех, — он сделал широкий жест стаканом вина, и красные брызги залили ближайшие столики и пол, — забыть, чем занималась Марта сегодня, вчера, чем будет заниматься завтра… Заставлю забыть, как мы продавались. Начну покупать я…

Было далеко за полночь, когда мы вышли из абсолютно пустого бара старика Ришара. Тот спал, положив седую голову на руки, и проснулся лишь когда звякнул колокольчик над входной дверью. Он не слышал, как Марта, несмотря на все мои попытки расплатиться за вино, выложила на стойку свои деньги.

— Это мой вечер, — сказала она. — И сегодня угощаю я.

Она сказала это таким же тоном, каким говорил Пьер, и я подумал, что, наверное, в этой жизни им трудно быть другими.

Трасса велогонки «Париж — Рубэ» проходит по зоне западного фронта времён первой мировой войны. И это больше, чем совпадение. Есть какая-то трагическая закономерность в том, что жестокая велогонка идёт по местам, где много десятилетий назад умирали под разрывами шрапнельных снарядов, падали в атаках под пулемётным ливнем солдаты почти всех европейских наций. Теперь веломашины и люди падают под промозглым фландрским дождём, растворяются в низких, наполняющих лёгкие влагой, мохнатых облаках…

Каждая многодневная велогонка даёт обильный материал для целого монографического исследования, даже если автор захочет построить его только на катастрофах и технических неполадках. Впрочем, большинство газетных отчётов и журнальных обозрений, посвящённых какому-либо туру, не что иное, как подобное микроисследование. Завалы и столкновения, поломки и проколы — ими пестрят репортажи и очерки о знаменитых турах, они не только придают остроту самой гонке, но и делают историю велобизнеса.

Порой кажется, что весь профессиональный спорт, как гигантская машина, питается одним горючим — человеческой болью.