Чтение онлайн

В памяти случайных свидетелей надолго останется трагическая картина. Том, лежащий на спине. И доктор Дюма, запустивший ладони ему под затылок. Он прижимал большими пальцами к лицу пластиковый шлем кислородной маски. Дюма прижимал его слишком сильно, и от этого губы Тома, скрученные судорогой, вздулись в кривой усмешке, нос расплющился, а глаза, казалось, совершенно вылезли из орбит. И, глядя на это искажённое предсмертной судорогой лицо, вспоминалось другое лицо Тома — перед этим последним подъёмом на Венту. Он выглядел не просто усталым и загнанным, как выглядел весь этот тур. Он выглядел каким-то чёрным. И это было не загоревшее лицо человека, обветренного всеми ветрами Европы. Это было лицо человека, смотрящего в глаза смерти, лицо обречённого…

Печать всего мира начала шумиху вокруг сенсационного имени. Вопрос «Что убило Тома Симпсона?» стал мусолиться на страницах почти всех спортивных изданий. Большинство в смерти Тома увидело лишь ещё одну велосипедную сенсацию. Но некоторые органы печати и спортивные журналисты пытались разобраться в первопричинах трагедии.

Английская печать надела цвета траура на номера газет и журналов с рассказом о погибшем гонщике. Велосипедный журнал «Сайклинг» вышел специальным изданием, посвящённым Тому Симпсону.

«Склоните головы перед памятью величайшего английского гонщика, — писалось в передовой статье. — Том Симпсон мёртв, но имя его ещё до смерти стало легендарным среди велосипедных болельщиков и товарищей по спорту. Он был кумиром, который на британских островах олицетворял собой велосипед. Он был человеком, который покорил велосипедный мир красотой своего характера и который так часто побеждал на самых трудных состязаниях. Это был человек, который проиграл своё последнее состязание, но его последние слова: „Посадите меня на велосипед!“.

Такие слова могли бы стать эпитафией на памятнике любому величайшему гонщику мира.

Английская велосипедная федерация предложила установить обелиск на склонах горы Венту, в том месте, где упал Том Симпсон».

Необычайную серьёзность проявила самая несерьёзная английская газета «Дейли мейл». Она открылась статьёй: «Тома Симпсона убил допинг».

«Он шёл „Тур де Франс“ на таких допингах и поглощал их в таком количестве, что потерял всякое чувство опасности, потерял контроль над своими силами и ощущение болевого барьера. Он умер в велосипедном седле. И хотя сердце его, стимулированное метиламфетаминовым допингом, билось во время гонки, он практически был уже мёртв задолго до выхода на первый старт. В тот день Том умудрился наглотаться ещё и алкогольных стимуляторов, что категорически запрещено французскими законами.

Полиция сообщила журналистам, что в майке Тома оказались три стеклянные капсулы — две пустые, а в третьей сохранились неиспользованные таблетки. На следующий день во время обыска в багаже английской команды была найдена коробка со стимуляторами. Два вида таблеток определялись специалистами как сильнодействующие средства — стенамин и тонедрин. Стенамин произведён одной миланской фабрикой — «Петити компани». Тонедрин выпущен лабораторией «Гримо» в Париже. Оба лекарства, если их так можно назвать, дают один и тот же эффект — они позволяют спортсмену идти в гонке на пределе возможностей, повышая иногда до критического максимума болевой защитный лимит организма. Как заявили руководители английской команды, они совершенно не знали, что Симпсон принимает подобные лекарства…

Похороны Тома вылились в манифестацию гладиаторов шоссейных дорог XX века. Погода была под стать настроению. Казалось, что сами облака оплакивают Тома. На огромный венок из французских роз, который прислали руководители «Тур де Франс», мерно падали капли английского дождя.

Боялись, чтобы внезапный шторм окончательно не нарушил торжественности последнего прощания с Томом. И природа словно смилостивилась. Когда гроб вынесли из церкви, дождь прекратился. И гроб Тома, дубовый, с великолепным резным орнаментом, богатыми кистями и двумя — красной и чёрной — розами, скрещёнными на крышке, поплыл над толпой. А в ней стояли многие былые соперники Тома. Приехал Эдди Меркс. Приехала жена Анкетиля. Сам он не смог приехать, как и некоторые другие, которые хотели бы проводить Тома в последний путь, но должны были отрабатывать контракты.

Сегодня, когда уже нет в живых Тома Симпсона, может быть, стоит вспомнить два его почти пророческих выражения.

В первом — его отношение к самой гонке:

«Я особенно люблю трудные участки дорог. Трудности как бы подхлёстывают меня, заставляют собраться и доказать всем соперникам, что я не только сильнее их, но и сильнее страхов, которые их так пугают. Я очень люблю такие трудности и глотаю их как самые что ни на есть лакомые кусочки горького пирога, которым является современная многодневная гонка».

Во втором признании Тома уже более общее отношение к жизни профессионального гонщика:

«Мы умираем не только в гонках. Главное, мы умираем на дорогах, гоняясь в своих автомобилях за самими гонками из страны в страну. Часто это происходит и после того, как мы становимся владельцами маленьких кафе и начинаем жить тихой, спокойной жизнью. Нам, очевидно, очень не хватает остроты ощущений, чувства скорости и темпа, к которым привыкли, и мы возмещаем их скоростью наших мощных полуспортивных автомобилей. И тогда для каждого из нас стоит где-нибудь с потушенными огнями тяжёлый военный грузовик, в который нам суждено врезаться последней тёмной ночью».

Артур любил этот город странной любовью. Хотя как можно любить города, ведь они не женщины? Города изменяют гораздо чаще, и их измены ранят больнее. Странным было и то, что он вообще любил этот город,

Артур часто думал о своих отношениях с городом. Случалось, он давал ему имена давно знакомых, давно промелькнувших в его жизни женщин. Но и такая уловка плохо помогала ему постигнуть странную любовь к целому городу. Может быть, потому, что и женщины, которых знал он, были странными — слишком доступными, лживыми и легко забываемыми.

Да, да, Артур часто ловил себя на мысли, что основой их странной любви стала двойная жизнь, его и города. Лгал город, лгал и он.

Когда Артур был в зените своей славы, они жили с городом разной жизнью. Он — жизнью Артура Лоя, а город — жизнью его имени. Он надрывался на гонках где-то в Пиренеях, а журналисты родного города гоняли портреты Лоя по газетным полосам. И вместе с газетами — по рекламным тумбам, столам киоскёров, ресторанным столикам и мусорным урнам, куда торопливые читатели бросали устаревшие к вечеру номера.