Жизнь с отцом
Шрифт:
Бедный Иван Иванович успел уже все выслушать: и об идиотизме отца, и о злодее Черткове, о внуках, оставшихся без куска хлеба...
С каждым днем положение ухудшалось. Снова пошли истерики, требования, чтобы отец не виделся с Чертковым, уничтожил завещание. Но отец твердо решил не давать никаких обещаний.
– Я всем пожертвовала тебе, - кричала мам?, - ты женился на мне, чистой, непорочной, семнадцатилетней девочке, а ты...
– Да, да, я порочный, гадкий. Но ты уже всем пожертвовала мне, а теперь оставь меня, пожалуйста!
Она опять стала врываться к нему не только днем, но и ночью.
– Опять против меня заговоры!
– крикнула она, вбегая к нему, когда он уже спал.
– Какие заговоры? Что ты говоришь, Соня?
– измученным голосом спросил отец.
– Дневник, где дневник? Ты отдал его Черткову?
– Да не думал даже...
– Нет, ты лжешь! Я ощупала портфель, в нем дневника нет. Куда ты его дел?
– Он у Саши.
Она ушла, и когда отец задремал, она снова разбудила его, пришла извиняться, что напрасно обвинила его.
Приезжала представительница от фирмы "Просвещение". Мам? с таинственным видом говорила, что она сумеет обойти отца, что она не допустит, чтобы сочинения пошли на общее пользование, и проговорилась, что "Просвещение" предлагает ей миллион за права на сочинения.
Узнав об этом, отец встревожился. Чертков посоветовал написать заявление в газеты, предостерегающее издателей от покупки сочинений. Заявление было написано, но отец решил подождать с его публикацией.
Двадцатого октября приехал Михаил Петрович Новиков*. Он произвел на отца прекрасное впечатление.
– Какой умница, какой умница!
– повторял отец.
Когда я пришла к нему за письмами в залу, он, весело и немного лукаво улыбаясь, повел меня в кабинет, а оттуда в спальню.
– Идем, идем, я тебе большой секрет скажу! Большой секрет!
Я шла за ним и, глядя на него, мне делалось легче.
– Так вот что я придумал. Я немножко рассказал Новикову о нашем положении и о том, как мне тяжело здесь. Я уеду к нему. Там меня уже не найдут. А знаешь, Новиков мне рассказал, как у его брата жена была алкоголичка, так вот если она уж очень начнет безобразничать, брат походит ее по спине, она и лучше. Помогает.
– И отец добродушно засмеялся.
– Вот поди ж ты, какие на свете бывают противоречия!
Я тоже расхохоталась и рассказала отцу, как один раз кучер Иван вез Ольгу, а она спросила его, что делается в Ясной. Он ответил, что плохо, а потом обернулся к ней и сказал:
– А что, ваше сиятельство, извините, если я вам скажу. У нас по-деревенски, если баба задурит, муж ее вожжами! Шелковая сделается!
Отец стал еще больше смеяться.
– Да, да, вот поди ж ты, какие бывают...
– Да, по-моему, это не противоречия, - перебила я его, только у них вожжи веревочные, а у нас должны быть нравственные.
– Да, да, я, должно быть, все-таки уеду, - еще раз повторил отец.
Двадцать четвертого отец написал письмо Михаилу Петровичу:
"Михаил Петрович, в связи с тем, что я говорил вам перед вашим уходом, обращаюсь к вам еще со следующей просьбой: если бы действительно случилось то, чтобы я приехал к вам, то не могли бы вы найти мне у вас в деревне хотя бы самую маленькую, но отдельную и теплую хату, так что вас с семьей я стеснял бы самое короткое время. Еще сообщаю вам то, что если бы мне пришлось телеграфировать вам, то я телеграфировал бы вам не от своего имени, а от Т.Николаева*.
Буду ждать вашего ответа, дружески жму руку. Лев Толстой.
Имейте в виду, что все это должно быть известно только вам одним".
25 октября, когда я вошла к отцу, он сидел в кресле, ничего не делая. Странно было видеть его без пера и бумаги, без книги, и даже без пасьянса.
– Я сижу и мечтаю, - сказал он мне, - мечтаю о том, как я уйду. Ты ведь непременно захочешь идти со мной?
– Да. Но я не хотела бы тебя стеснять. Может быть, первое время, чтобы не стеснять тебя, мне не надо уезжать с тобой, но вообще жить врозь от тебя...
– Да, да, но я все думаю, что ты для этого недостаточно здорова, кашель, насморки начнутся...
– Нет, нет, это ничего, - с живостью воскликнула я, - мне будет гораздо лучше в простой обстановке.
Мне было так странно, что он говорил обо мне.
– Если так, мне самое приятное, самое естественное иметь тебя около себя, как помощницу. Я думаю сделать так. Взять билет до Москвы. Кого-нибудь послать с вещами в Лаптево** и самому там слезть. А если там найдут, еще куда-нибудь поеду. Ну да это наверное все мечты! Я буду мучиться, если брошу ее, меня будет мучить ее состояние. А с другой стороны, так делается тяжела эта обстановка, с каждым днем все тяжелее и тяжелее. Я признаюсь тебе, жду только какого-нибудь повода, чтобы уйти.
26-го приехал Сережа. Отец был так рад его приезду, а Сережа, точно чувствуя всю глубину страданий отца, был с ним особенно нежен и ласков.
В этот же день получили телеграмму о приезде Андрея.
– Помоги, Господи, помоги, Господи!
– шептал отец.
Я тоже, после последнего посещения Андрея, боялась его.
Но Андрей встретил меня словами:
– Ну, как примет меня моя сестра?
– Сестра всегда одинаково принимает своих братьев, - ответила я.
– Все зависит от самих братьев.
Я обрадовалась его словам. Какой он ни есть, а все-таки почувствовал, как безобразно было его поведение в последний приезд, и хотел загладить.
Андрей был действительно в прекрасном настроении и даже уговаривал мою мать помириться с Чертковым.
Когда отец проснулся после обеда, я поспешила ему сказать, что Андрей, по-видимому, раскаивается в своем поведении и что он в хорошем, миролюбивом настроении.
– Слава Богу, слава Богу, - прошептал отец.
А за обедом он расспрашивал Андрея про его службу в Крестьянском банке, и говорили они спокойно, без раздражения, как это редко бывало между отцом и сыновьями.