Чтение онлайн

Как плохо представлял себе Павел Иванович создавшуюся обстановку, как плохо учитывал силы отца!

Я была моложе, сильнее, но и я чувствовала себя совершенно издерганной. В этот день, когда отец опять стал мучиться с завещанием, стал осуждать себя за сделанное, я пришла в такое отчаяние, что целый день проплакала. Получила от Тани ласковое письмо - заплакала, стала что-то говорить отцу - заплакала.

Отец стал утешать меня и расспрашивал, что случилось.

– Ведь ты и представить себе не можешь, сколько ругательств, оскорблений я выслушала за эти дни по твоему адресу, - сказала я ему сквозь слезы, - и я ничего, ничего не могу сделать, не могу даже заставить людей замолчать...

– Ну, ну, душенька, - сказал отец, - мы постараемся сделать как лучше, будем только держаться друг друга.

Он снова стал обдумывать вопрос с завещанием, решая, хорошо ли он поступил. Узнав о сомнениях отца, Чертков прислал ему длинное письмо, в котором он напоминал ему всю историю завещания. И отец снова пришел к решению: оставить завещание в силе.

"В.Г.Черткову.

Пишу на листочке, потому что пишу в лесу на прогулке. И со вчерашнего вечера думаю о вашем вчерашнем письме. Два главных чувства вызвало во мне это ваше письмо: отвращение ко всем проявлениям грубой корысти и бесчувственности, которые я или не видел или видел и забыл, и огорчение и раскаяние в том, что я сделал вам больно своим письмом, в котором я выражал сожаление о сделанном. Вывод же, какой я сделал из письма, тот, что Павел Иванович (Бирюков) был неправ и так же был неправ и я, согласившись с ним, и что я вполне одобряю вашу деятельность, но своей деятельностью все-таки недоволен: чувствую, что можно было поступить лучше, хотя я и не знаю как. Теперь не раскаиваюсь в том, что сделал, т.е. в том, что написал то завещание, которое написано, и могу быть только благодарен вам за то участие, которое вы приняли в этом деле.

Нынче скажу обо всем Тане, и это будет мне очень приятно".

Когда, за несколько дней до этого, я просила отца сообщить Тане о завещании, он ответил мне, что посоветуется с Чертковым. Я сказала, что Чертков давно этого хочет.

– А мне так и говорить нечего, как хочется этого, - сказал отец, - уж кто ж мне ближе Тани!

На другое утро, я еще не оделась, ко мне в комнату вошла сестра.

– Мне пап? все сказал!

– Как я рада, - сказала я, - а то у меня было такое чувство, что все знают, а самый близкий человек - ты, не посвящен!

– Одно я сказала бы, - сделай в свою очередь завещание на меня, - сказала Таня, - если ты умрешь вскоре после отца, все останется братьям.

– Сделано уже. А тебе не неприятно, - спросила я, - что завещание написано на мое имя? Хотя, - добавила я, - это будет большая тяжесть, главное, что на отношениях с семьей придется поставить крест!

– Я очень рада, - сказала Таня, - главное, у меня отношения с матерью не совсем будут испорчены, хотя, может быть, даже несмотря на это, она не отказалась бы от меня.

– Ну, а разве мам? за то, что ты теперь не одобряешь ее поступков во всей этой истории, отчасти уже не отреклась от тебя?

– Да, это правда, - с грустью сказала она.
– Ах, как жалки и подлы те, которые хотят, чтобы отец поступил иначе, и какова будет их роль в истории?!

После занятий я постучалась к отцу.

– Непременно войди!
– крикнул он, как будто ждал моего прихода.

– Пап?, я ужасно довольна, что ты сказал Тане и оттого, как она отнеслась к этому!

– Да, да, я очень, очень рад. Я ее спросил, может ли она держать секрет от мужа, она ответила, что да, и я ей все рассказал. А когда рассказал, разрешил ей сказать мужу, но она сама думает, что лучше не надо.

Но, по-видимому, первое впечатление об отношении Тани к завещанию и у меня и у отца было ошибочное. Через несколько дней Таня сказала мне о том, что, пожалуй, не следовало делать завещания, во всяком случае не следовало бы отдавать в общее пользование сочинения до 80-го года.

Я как-то вошла к отцу в кабинет.

Накануне мы решили с ним уехать к Тане.

– Бог знает, что мам? говорила мне, - сказал он.
– Она больная, ее надо жалеть, я чувствую себя готовым сделать все, что она хочет, не ехать к Тане и до конца жизни быть ее сестрой милосердия.

– А я не чувствую в себе больше возможности быть сестрой милосердия, сказала я сердито и вышла из комнаты.

Но на душе у меня было неспокойно, что я грубо ответила, огорчила его и, промучившись часа два, я пошла к нему в кабинет. Он лежал на диване с книжкой. Я подошла к нему и поцеловала его в голову.

– Прости меня!

Мы оба заплакали, и он несколько раз повторял:

– Как я рад, как я рад! Мне было так тяжело!

Кочеты

– Ты, кажется, говорил с Левой?
– спросила я.

– Да, да. Я высказал ему то, что давно собирался сказать. Я считаю, что Лева наделал мне много зла во всей этой истории. Ведь он как-то на этих днях прямо заявил, что не любит меня, а иногда, когда считает меня неправым, ненавидит. Так вот я ему и сказал, что его поступки были следствием его отношения ко мне.

– Что же он тебе ответил?

– Да что же? Что мне отвечает...
– и он указал на комнату мам?.
– То же самое, они всегда правы, а все виноваты. Я вчера сказал Софье Андреевне, что отдал все имущество семье и считаю, что отдать еще доход с сочинений, ну, Мише например, - прямо грех!

Я сказала отцу, что неважно себя чувствую, но не могу и думать о том, чтобы опять ехать в Крым и оставить его одного.

– А я с тобой поеду!
– сказал он.

– Нет, пап?ша, не сможешь ты уехать! А то чего бы лучше!

– Ну, там видно будет!

– Вот, пап?, ты говоришь, что тебе ничего не нужно, а мне так много нужно! Все думаю, почему так, а не этак!

– Да, молода еще ты, вот нам, старикам, это понятно, все желания отпадают, а молодым трудно!

Несколько дней спустя я принесла отцу письма и ждала, что он скажет. Но он подержал их в руках и положил, сказав:

– Нет, потом. Я должен привести себя в порядок.

И когда я вопросительно взглянула на него, прибавил:

– Да, да, оказывается Лева хочет здесь поселиться, а он мне очень, очень тяжел. Я должен приготовиться, чтобы перенести это, как нужно. Надо крепиться...

Как-то раз Дима Чертков просил отца разъяснить ему некоторые изречения.

– Что именно его заинтересовало?
– спросила мам?.

– Да одно изречение, более серьезное, я не помню, - сказал отец, - а другое менее важное.