Жрецы
Шрифт:
А Арей-Убийца ответил своему несостоявшемуся возничему таким же коротким кивком и рванулся к странному подростку, накладывавшему на тетиву очередную стрелу.
...Ификл видел, как брат его смертоносным вихрем ворвался в нестройную толпу Одержимых, и ему почему-то подумалось, что сейчас Алкид похож на гекатонхейра, восставшего из недр Геи Сторукого, которому все равно, кто перед ним - люди, боги, титаны, гиганты, Павшие...
Он видел, как выскочивший из клубов пепла Дионис-Пьяница вышиб своим тирсом лук из рук подростка-стрелка, а сверкающий меч набежавшего бога войны вспорол живот обезоруженного противника.
И бронзовый наконечник стрелы Ификла, смоченный лернейской ядовитой желчью, указал на кипящие Флегры.
Геракл дал слово.
Такие дети не должны жить.
И не только - дети.
Эврит Ойхаллийский знал, что битва проиграна.
И еще он знал, что умирает.
Боли он уже не чувствовал, глаза застилала багровая пена, в ушах нарастал оглушительный звон...
Непослушной, немеющей рукой Эврит нащупал за пазухой короткий, остро отточенный нож и, прошептав пересохшими губами нужные слова, с улыбкой перерезал себе горло.
11
Насмерть перепуганные жители Коса жались к родным скалам и, пятясь от взбесившегося Иолая, шепотом проклинали наследственное безумие Персеидов.
Гребцы с уцелевших кораблей - те выглядели малость поприличнее, видимо, стесняясь уподобляться захолустным косцам; но и они старались держаться подальше от возницы Геракла, которому ударила в голову жара, ярость, усталость или все сразу.
И впрямь: Иолай, как пойманный в тенета хищник, метался туда-сюда возле высокого скального разлома, принюхиваясь, время от времени резко поворачиваясь и рыча от злости - словно надеялся обнаружить кого-то, прячущегося за спиной, и никак не мог уловить нужный момент.
– Др-рянь!
– хрипел Иолай, страшно оскалясь, и лицо его в этот миг становилось таким безнадежно старым, что невольные зрители вздрагивали и беззвучно призывали богов - кому какой больше нравился.
– Др-р-ромос! Я же чую - здесь! Откройся, мразь!.. Откройся! Врешь, прошибу!..
Стоявшему ближе прочих Лихасу уже и в самом деле начало казаться, что у разлома, чьи края поросли плесенью и белесо-зеленым лишайником, что-то есть: воздух начинал стеклянисто дрожать, зыбкое марево сплетало отливающие черным нити... но стоило парню вглядеться повнимательней, как все исчезало.
Скала себе и скала; трещина себе и трещина.
Камень, плесень, лишайник.
Остров Кос.
– Они забрали моих мальчиков, - вдруг устало прошептал Иолай, набирая полные пригоршни зернистого песка и посыпая свою всклокоченную голову. Забрали! Обоих! Как лошадей... на скачки... скачки...
Взгляд его неожиданно прояснился, налился бронзовой решимостью, скользнул по собравшимся и уперся в Лихаса.
Парень явственно ощутил, как его берут за грудки, не давая сделать то, что хотелось больше всего - убежать.
– Колесницу!
– приказал Иолай.
Лихас сразу понял, о чем речь: еще в Трое Иолай не смог удержаться, чтобы не забрать в качестве добычи найденную в одном из дворцовых хранилищ колесницу - легкую, отнюдь не боевую, специально предназначенную для конных ристаний и напоминающую поставленную на колеса раковину с тонкими боковыми поручнями, которые сходились к центру.
Махнув рукой ближайшим гребцам, Лихас побежал к кораблю - и вскоре колесница вместе с полным набором упряжи (после долгого общения с Иолаем предусмотрительность парня не имела границ) была доставлена.
– Коней!
– Ты чего, Иолайчик?!
– взволнованно забормотал Лихас.
– Ты поостынь-то, водички попей... откуда кони? Мы в Трое никаких коней не брали... их, копытастых, на борт - никак, Иолайчик, невозможно!
– Я сказал - коней! Лихас, объясни местным: если на их трижды благословенном Косе не отыщется пары приличных лошадей - запрягу, кого попало!
Лихас объяснил.
Он очень старался - справедливо предполагая, кого бешеный Иолай первым станет запрягать.
Выяснилось, что пара более-менее сносных лошадок на острове есть - их в свое время непонятно зачем привез покойный басилей косцев Эврипил - но животных собирались днем принести в жертву бывшему хозяину во время огненной тризны.
– Я их сам принесу в жертву, - Иолай говорил тихо, но многим казалось, что уж лучше бы он кричал.
– Сам! Немедленно! Эврипилу... кому угодно! Ну?!
Дважды уговаривать косцев не пришлось.
И часа не прошло, как низкорослые мохнатые лошадки были доставлены и запряжены.
Иолай прыгнул в колесницу и стал разгоняться почти от самого моря, правя на скалу.
Колеса вязли в песке, лошади надрывались с истошным ржанием, но и гребцы с кораблей, и жители Коса не могли отделаться от ощущения, что сумасшедшая колесница с сумасшедшим возничим летит, несется, мчится с такой скоростью, что взгляд не успевает увидеть всю картину целиком, выхватывая лишь детали: оскаленные конские морды, вскинувшийся возница, взметнувшийся бич, песчаный смерч у колеса...
Колесница врезалась в скальный разлом и исчезла.
Совсем.
Ни обломков, ни грохота... ничего.
Скала себе и скала.
Камень, плесень, лишайник.
Остров Кос.
Лишь тусклые нити поплыли по воздуху, словно от разорванной паутины; лишь дробное эхо плеснуло из трещины, словно копыта били о камень все дальше... дальше... тишина.
– Он - бог?
– потрясенно спросил у Лихаса один из косцев.
– Хуже, - ответил Лихас.
12
Пахло бойней.
Сырым мясом, медленно оседающей пылью, ледяным потом, смрадом захлебнувшегося воя, грязной деловитой смертью с окровавленными по локоть руками... бойней пахло.
Лопнувшие нити Дромоса хлестнули по глазам, ослепив, заставив зажмуриться, Иолай еще не успел понять, что прорвался, что скачет, скачет, машинально удерживая равновесие, ослабив поводья, слившись с озверевшими лошадьми и ожившей раковиной на колесах; он еще только учился видеть заново, еще только начинал дышать воздухом вместо жгучей ярости, с птичьим клекотом рвавшей грудь кривыми когтями - а кто-то долгим прыжком уже метнулся к нему в колесницу, ударил напрягшимся телом, вырвал вожжи... они оба вывалились за поручни, покатились по горячей земле, враг изворачивался гадюкой, но Иолай все-таки подмял его под себя, навалился, прижал, не сумев схватить за руки...