Жрецы
Шрифт:
И почувствовал, что ему нахлобучили что-то на голову.
– Слезь с меня, придурок!
– прохрипел враг удивительно знакомым голосом.
Иолай послушно встал, медленно ощупал навязанный ему силой головной убор...
Шлем.
Древний шлем давно забытой формы, напоминавший неглубокую перевернутую миску с кольцом бугорков вокруг центра, с закрывавшим затылок куском плотной кожи, с узким наносником; по размеру - в самый раз.
Шлем.
– Что там, Гермий?
– спросили издалека.
– Ничего, - отозвался Гермий, поднимаясь и отряхиваясь.
– Небось, где-то Дромос сам по себе открылся, а тут колесница... сшибла меня, зараза!
И уже Иолаю, свистящим шепотом:
– Не снимай шлема! Если тебя увидят здесь, на Флеграх - все, конец! Понял?
Повторять дважды не понадобилось.
Иолай и так успел заметить, что Лукавый шепчет, не глядя в его сторону - и не потому, что скрытничает, а потому, что и сам не видит.
Шлем Владыки, о котором поют рапсоды.
Ведь даже само имя "Аид" испокон веку означает - "невидимый".
...В пяти шагах от Иолая лежал мертвый человек.
Нет, не человек.
Или все-таки?
Необычайно крупный подросток - десять лет? двенадцать? пятнадцать?! похожий одновременно на уродливого бога и прекрасного зверя, на чье лицо нельзя было смотреть без содрогания; так иногда при встрече с неведомым не знаешь: молиться ему или бежать от него.
Рядом с израненным телом подростка - все-таки, если не вглядываться пристально, он больше походил на дитя человеческое - валялись разбросанные стрелы со светло-сизым оперением и лук.
Лук из дерева и рога.
– Эврит?
– одними губами выдохнул Иолай, понимая, что и этот труп уже не Эврит Ойхаллийский, а просто падаль.
Лукавый кивнул.
Иолай нагнулся, запрокинул покойному голову и долго смотрел на перерезанное горло.
Потом пнул сандалией коченеющую руку с зажатым в кулаке ножом.
– Если это был Эврит, то он успел убить себя сам, - Иолай чувствовал, что сейчас сорвется на крик.
– Мертвецы не режут себе горло. Ты видел его тень, Лукавый?!
– Да?
– удивленно спросил Гермий непонятно о чем.
И Иолай понял, что юноша-бог чудом удерживается, чтобы не упасть.
Он подошел к шатающемуся Гермию, полуобнял его - Лукавый со вздохом благодарности оперся о подставленное плечо - и обвел взглядом Флегры.
Выжженную равнину, где над телами уродливых детей стояла Семья.
Зевс-Бротолойгос, по-воровски проникший в спальню Алкмены и потом лишь раз позволивший себе встретиться с Амфитрионом лицом к лицу - когда лавагет умирал под Орхоменом; Посейдон-Энносигей, стоявший в фиванском переулке над поднимающимся с колен мужем любовницы Громовержца; Гера-Аргея, пославшая ядовитых змей, лишь чудом не доползших до двух восьмимесячных младенцев; Арей-Эниалий, чью дорогу заступил некогда смертный внук Персея, сбив бога в кровавую грязь; Аполлон-Эглет, скорый на расправу лучник, схватившийся с разъяренным Гераклом в Дельфах; чумазый молотобоец Гефест, веселый пьяница Дионис, девственная охотница Артемида...
И мудрая Афина, которая лишь сегодня станет Палладой [Паллада "победительница Палланта"; прозвище, полученное Афиной после Гигантомахии] - вот она нагнулась над мертвым Гигантом, над ребенком по имени Паллант, и кривым лезвием стала деловито снимать с покойного кожу, чтобы позже обтянуть ею свой щит.
Боги стояли над Гигантами; выжившие жертвы - над покойными жрецами.
Измученные взрослые в разорванных одеждах - над поверженными детьми.
И все, живые и мертвые, были равно смертны.
А чуть поодаль Алкид рвал хитон на полосы и перетягивал Ификлу простреленное бедро.
Закончив, он помог брату подняться - и близнецы, не оборачиваясь, двинулись к болезненно пульсирующему Дромосу.
Геракл покидал Флегры.
– Они убили детей, которые чуть не убили нас, - пробормотал вслед кто-то из Семьи.
Спиной отступая к Дромосу, через который пришел, Иолай видел лица богов, смотревших на уходящего Геракла.
Лица спасенных, которые никогда не простят спасителя.
– Герой должен быть один...
– шепнуло эхо над Флегрейскими полями.
Но Иолай этого уже не слышал.
А даже если бы и слышал - тогда еще он не понял бы нового, тайного смысла, вложенного в знакомые слова.
13
...Скоро, скоро зазвенят струны, скоро запоют велемудрые рапсоды о том, как бились за власть над миром змееногие гиганты и блаженные боги, как полыхали Зевесовы перуны, как взлетали в небо скалы и горящие деревья.
Всех вспомнят поименно: как Аполлон пронзил золотой стрелой левый глаз гиганту Эфиальту, как Посейдон обрушил на гиганта Полибота часть острова Кос, а Афина придавила бегущего Энкелада Сицилией, как вещие Мойры сразили гигантов Агрия и Фоона, сражавшихся медными палицами, как Гефест метал раскаленные камни в чудовищного Клития, Дионис бил тирсом Эврита, Геката факелом - Миманта, невидимый Гермес сразил гиганта Ипполита; а Громовержец поверг во прах царя гигантов Порфириона и многих, многих других...
Всех вспомнят; и богоравного Геракла, лучшего из смертных, не забудут.
Даже жители Коса и Сицилии, наваленных на врагов Олимпийцами, усердно подпоют в общем хоре.
Не сейчас, так позднее, изображения Гигантомахии украсят Пергамский алтарь, северный фриз сокровищницы сифнийцев в Дельфах, щит статуи Афины в Парфеноне - и никто, нигде и никогда не расскажет, не споет и даже не узнает, как поздно ночью, вернувшись на осиротевшие Флегры, близнецы хоронили маленькие остывшие тела...
СТАСИМ ВТОРОЙ
...Дымный мрак уходящих куда-то вниз галерей.
Света почти нет, но человек каким-то шестым чувством угадывает дорогу и продолжает спускаться в расступающуюся перед ним и тут же смыкающуюся за его спиной мглу.
Влажный воздух едва уловимо отдает плесенью, и человеку вдруг вспоминается Критский лабиринт. То же причудливое сплетение галерей, проложенных в теле ноздреватого камня, тот же дымный сумрак - и тот же запах плесени. Только там плесенью пахло куда сильнее.