Чтение онлайн

Кейн смотрел на меня через щель. Я видел, как двигаются мышцы его лица, — медленно, тяжело, как у человека, который перебирает варианты и понимает, что вариантов осталось два: рискнуть или ждать.

— Что будет, если не давать?

— Без серебряного экстракта у неё останутся лишь сутки. Сердце не справится.

— А если давать?

— Если сработает, то трое суток. За это время я добуду серебро.

Кейн протянул руку через щель. Ладонь была широкая, с мозолями и царапинами, и она не дрожала.

— Давай.

Я передал склянку. Объяснил: три капли на язык каждые четыре часа. Если пульс выше ста двадцати — прекратить. Если дыхание станет ровнее и руки потеплеют, значит, работает.

— Я не усну, — сказал Кейн. — Посчитаю каждый удар.

Он ушёл в темноту, к своему костру, к девочке на куртке. Я стоял у ворот и слушал, как стихают его шаги, и думал о том, что этот человек нёс чужого ребёнка четыре дня через мёртвый лес, и ни разу, ни единого раза за всё время, что я его знал, не спросил: «Зачем?»

Наверное, потому что знал ответ или потому что ответ не имел значения.

…

Крыша мастерской. Привычное место.

Глубинный Пульс пришёл в час, когда кристаллы перешли в ночной режим и стали тёмно-синими.

Я переключил «Эхо» на загон. Двое выздоравливающих красных спали. Лайна дремала на табуретке, голова на груди.

И девочка-ретранслятор сидела на подстилке.

Она не спала, как и предыдущие ночи, когда произносила слова, которые не могла знать. Но сегодня она не говорила — она рисовала.

Я спустился по лестнице, прошёл через двор и подошёл к загону. Решётка деревянная, с просветами в ладонь. Через них видел девочку в свете масляной лампы, которую Лайна оставила у стены.

Она рисовала углём на полу медленно, уверенно, с точностью, которая невозможна для ребёнка её возраста, даже если бы она была здорова, даже если бы её мозг не был наполовину оккупирован мицелиальным коконом. Линии ровные, углы точные, и рисунок разворачивался под её пальцами, как чертёж.

Вертикальная линия от верха до низа: ствол. От ствола вниз, разветвляющиеся корни, толстые у основания, тонкие на концах, расходящиеся веером, уходящие в нижнюю половину рисунка. Под корнями горизонтальные волнистые линии: слои породы. И в самом низу, под всеми линиями, круг — небольшой, аккуратный, с точкой в центре. И от точки три луча, расходящиеся под равными углами, каждый одной длины, каждый направлен наружу.

Я перестал дышать.

Круг. Три луча. Сто двадцать градусов между каждым.

Символ Наро — тот самый, что я видел на входе в расщелину, вырезанный в камне, потёртый временем, но читаемый.

Девочка подняла голову.

— Он рисовал это тоже, — сказала она.

Голос был детский, тонкий, но слова чужие. Так говорят люди, вспоминающие что-то далёкое, что-то виденное давно и помнящееся нечётко, через пелену лет.

— Кто? — спросил я, хотя уже знал.

— Старый, с бородой. Он приходил каждый раз с каплями. — Она показала пальцем на рисунок, на точку внутри круга. — Туда. Вниз. Он ходил вниз.

Наро. Старый лекарь с бородой, который четырнадцать лет лечил Жилу серебряным экстрактом. Три капли в разлом и активность Жилы снижалась на два дня. Но это была официальная версия — та, которую я собрал из табличек и тайников.

— Что он делал внизу? — спросил у неё.

Девочка наклонила голову. Чёрный глаз с серебряными прожилками мерцал, и мне показалось, что прожилки двигаются.

— Кормил, — сказала она. — Он приносил серебро и кормил. Каждый раз. Долго-долго.

— Кормил кого?

Девочка посмотрела на рисунок — на круг с тремя лучами. Потом подняла на меня оба глаза и в её взгляде не было ни страха, ни боли, только то спокойное знание, которое бывает у людей, видевших что-то, недоступное остальным.

— Корень, — сказала она. — Который спит. Он голодный. Давно.

Кокон в её гипоталамусе — не просто паразит. Мицелий, который сжимал её мозг, когда-то был частью Жилы. И мицелий хранил память об этом фрагментами, обрывками, как испорченная запись на плёнке, но достаточно ясно, чтобы ребёнок мог нарисовать символ, который видел только мёртвый старик.

Лайна зашевелилась на табуретке, подняла голову, увидела меня у решётки и тут же подскочила:

— Она опять?..

— Спи, — сказал я. — Всё в порядке.

Лайна посмотрела на девочку, которая уже легла на подстилку и закрыла глаза, как будто ничего не было. Потом посмотрела на рисунок на полу — на круг с тремя лучами, нахмурилась, но ничего не сказала и села обратно.

Я вернулся в мастерскую. На столе лежали два оставшихся стебля Каменного Корня, горшок с плесенью Наро, черепки с записями. И последняя табличка Наро — та, которую Горт нашёл на прошлой неделе, разбирая дальнюю полку архива. Я взял её.

Глиняная пластинка размером с ладонь, покрытая мелкими знаками. Грамота Наро. Я разбирал её медленно, водя пальцем по строчкам, подставляя значения из словаря, который мы составили с Гортом за последний месяц.

Верхняя часть таблички — схема. Вертикальный разрез: поверхность (деревья), корни, слои породы, и внизу тот же символ — круг с точкой и тремя лучами. Рядом волнистая линия, перечёркнутая крестом: Жила, отмеченная как точка доступа.

В нижней части текст. Три строки. Я прочитал первую: знаки были знакомые, сочетание простое.

«Не будить»

Вторая строка. Знак, который Горт перевёл как «кормить» или «подпитывать», пиктограмма ладони, поднесённой к кругу.

«Кормить»

Третья строка. Один знак — временной маркер, означающий «пока не».

«Ждать»

Не будить. Кормить. Ждать.

Я положил табличку на стол и сел на табуретку.

Алхимик не просто лечил Жилу — он кормил то, что лежало под ней. Четырнадцать лет. Серебряным экстрактом. Каплями. По расписанию. Как врач кормит пациента через зонд — терпеливо, методично, не надеясь на выздоровление, но не позволяя умереть.