Чтение онлайн

— Записал, — Горт показал мне свежий черепок с аккуратными значками, которые он изобрёл для обозначения дозировок. Система была корявой, но рабочей и это тоже было его лучшей чертой: он не пытался делать красиво, он пытался делать правильно.

— Караван Вейлы: бульон в полдень и на закате, двойная порция стражнику с голенью. — Я помолчал. — Компресс менять, даже если он будет ворчать.

— Торн? Он вчера сказал, что нога не болит.

— Нога болит. Он просто решил, что жаловаться, значит показывать свою слабость. Если откажется от компресса, скажи, что это приказ алхимика, а не просьба. Он военный человек, поймёт разницу.

Горт кивнул и снова наклонился над черепком. Я вышел во двор, где утренний воздух пах золой от ночных костров и чем-то свежим, хвойным, что ветер приносил с северо-запада.

Аскер ждал у ворот.

Он стоял, скрестив руки на груди.

— Нет, — сказал Аскер, прежде чем я успел открыть рот.

— Я ещё ничего не сказал.

— Тебе не нужно говорить. — Староста сделал шаг вперёд, и его проницательные глаза впились в моё лицо с тем выражением, которое я научился узнавать: он не злился, он считал. Просчитывал варианты, как торговец просчитывает риски. — Тарек точит копьё с рассвета. Горт записывает инструкции. Ты пакуешь сумку. Не нужно быть алхимиком, чтобы сложить это в одну картину.

— Девочке Кейна осталось двое суток, — сказал я спокойно. — Может, чуть больше. Единственное лекарство, которое может её спасти, растёт в четырёх часах ходьбы. Послать некого, потому что никто, кроме меня, не знает, как его собирать и где искать.

— Тогда она умрёт.

Слова повисли в воздухе между нами.

— Семьдесят пять человек, — продолжил он, загибая пальцы. — Из них больше тридцати зависят от твоих настоев. Вейла, её люди, желтые, Варган, мать с младенцем у Кейна. Ты — единственный алхимик в радиусе шести дней пути. Если ты погибнешь в лесу, ребёнок всё равно умрёт. Но вместе с ней умрут и остальные. Не сегодня. Через неделю, через две, когда закончатся лекарства и некому будет варить новые.

Он прав. Арифметика была безупречной. Одна жизнь против тридцати — уравнение, ответ в котором очевиден любому, кто умеет считать.

Проблема в том, что я не умел выбирать, кому жить.

— Вернусь к закату, — сказал я. — Тарек идёт со мной. Маршрут знакомый, мицелиальная сеть разрушена, обращённых больше нет. Самое опасное — это газовые карманы, и мы знаем, как их обходить.

— А если не вернёшься?

— Тогда Горт знает протоколы. На десять дней хватит.

Аскер смотрел на меня, и в его взгляде медленно менялось выражение.

— Если к рассвету тебя не будет, — сказал он тихо, — я пошлю Тарека обратно один раз. Один. Если и он не вернётся, мы закроем ворота и будем жить с тем, что есть.

— Справедливо.

Он отступил от ворот.

…

Тарек ждал за частоколом, прислонившись к стене спиной. Копьё в правой руке, сумка через плечо, на поясе нож, огниво, бурдюк. Он не спрашивал, куда мы идём. Когда я появился, он оттолкнулся от стены, перехватил копьё поудобнее и пошёл вперёд, чуть левее от меня, инстинктивно занимая позицию между мной и лесом.

Первые два часа прошли в молчании, которое было не тяжёлым. Я сканировал местность через «Эхо», разворачивая контур веером на двести метров вперёд, отмечая изменения. Тарек читал лес глазами, ушами и ноздрями, и несколько раз менял направление на полшага раньше, чем я успевал заметить причину. Мы работали в паре, и это работало.

Лес менялся.

Экосистема восстанавливалась медленно, неуверенно, как пациент после тяжёлой операции, который делает первые шаги по палате.

Но были и сюрпризы.

— Стой, — сказал Тарек, подняв кулак.

Я замер. Впереди, метрах в сорока, тропу пересекала борозда шириной в ладонь, свежая, с рыхлой землёй по краям. Что-то крупное проползло здесь ночью или ранним утром.

— Корнегрыз? — спросил я тихо.

Тарек присел, провёл пальцами по борозде. Понюхал землю.

— Нет. У корнегрыза след глубже и с запахом гнили. Это… — Он помолчал. — Не знаю. Похоже на змею, но шире. И земля не примята, а вспахана, будто оно двигалось рывками.

Через «Эхо» я прощупал грунт под бороздой — обычная почва, никаких следов субстанции, никаких остаточных вибраций. Что бы здесь ни проползло, оно было просто животным, а не порождением Мора.

— Обходим, — решил Тарек. — Вправо, через камни.

Мы обошли. Каменная гряда тянулась параллельно нашему маршруту, приподнимая нас на три-четыре метра над уровнем почвы, и отсюда я увидел то, что не заметил бы с тропы — южная низина, лежавшая слева от нас, окутана дымкой — тяжёлым, желтоватым газом, стелющимся над землёй, как вода в ванне.

— Газовые карманы, — сказал я. — Хуже, чем в прошлый раз.

Тарек кивнул. Он тоже видел дымку и инстинктивно сместился правее, ближе к скальному выступу, где восходящий поток воздуха оттягивал газ вниз.

Я запустил «Эхо» вглубь и понял причину — мицелий, разлагавшийся в почве, выделял газы. Месяц назад, когда мицелий был живым, он удерживал эти газы внутри сети, используя их как энергетический субстрат. Теперь сеть мертва, и газы выходили наружу, скапливаясь в низинах.

Следующий час мы шли по гряде, и дважды я останавливался, чтобы проверить направление ветра.

Буковая роща встретила тишиной.

«Эхо» здесь работало хуже, радиус сужался до шестидесяти метров, и я чувствовал себя как водолаз, у которого отобрали половину кислорода: дышать можно, но комфорта нет.

— Тарек.

Охотник обернулся.

— Наро, — начал я, и сам не знал, зачем спрашиваю именно сейчас. Может, потому что буковая роща навязывала тишину, а тишина натолкнула на размышления. — Ты помнишь, каким он был? Не как лекарь, а как человек.

Тарек шёл молча шагов десять, прежде чем ответить.

— Тихий, — сказал он. — Говорил мало. Руки всегда в земле или в склянках. Дети его боялись, ведь он не улыбался. — Пауза. — Но когда Миква, дочка Кирены, заболела лихорадкой, он не спал три ночи. Сидел рядом. Варил, вливал, варил снова. Кирена говорила потом, что он за эти три ночи состарился на год.