Чтение онлайн

– Что я в наемниках забыл? – глянул исподлобья барнец.

– А чем мы для тебя плохи? – ощерилась Пустельга.

– Ну… – замялся парень. Сделал неопределенный жест рукой.

– Что, рылом не вышли? – Воительница не собиралась так просто отступать.

– Ты, шынок… энтого… не думай, мы не хужее прочих, – вмешался Почечуй.

– Да при чем тут рыло? – вздохнул Емсиль. – Я лечить людей хочу, а не убивать.

– Еще один! – Пустельга подняла глаза к небу, по которому стайкой бежали похожие на зайцев облака.

– И у нас лечить можно, – веско проговорил Мудрец. – А убивать? Ты ж, вроде бы, в армии? Неужто думаешь в обозе отсидеться?

– Я в армии, – стоял на своем Емсиль. – Но я – лекарь. Я лечу людей, которых калечат другие… И не уговаривайте. Ни за что.

Мудрец улыбнулся:

– Упрямый. Настоящий барнец. Молодец. Ты и вправду хороший лекарь.

– А у наш вше едино… энтого… лучшее. Как жнаешь, шынок! – махнул рукой Почечуй. – Не прогадай… энтого… Жалованье не шравнить!

– Вот жмот старый, – толкнула коморника локтем Пустельга. – У парня, понимаешь ты, убеждения, а ты все на серебро меряешь! – Она вдруг хитро подмигнула. – А ну, дед, скажи-ка: «Семь суток сорока старалась, спешила, себе сапоги сыромятные сшила».

Челюсть беззубого Почечуя медленно отвисла:

– Ты… энтого… глумишься, али как?

– Или как! – рассмеялась женщина. Да так заразительно, что никто рядом не смог удержаться от хохота. Даже сам Почечуй.

– А хотите, я вам Вензольо пришлю? – переведя дух, спросил вдруг Емсиль.

– Еще один студент, что ли? – заинтересовался Мудрец.

– Ну да! – кивнул Антоло. – Из наших, из школяров.

– Он давно в наемники попасть мечтает, – пояснил барнец. – Только и рассуждает, как здорово да какие удальцы… Да и еще… Может, тогда с Горбушкой водиться перестанет… – тихо добавил Емсиль. Последние его слова прозвучали доверительно, словно и не было между старыми друзьями никакой размолвки, и по-детски трогательно.

– А он все еще… – Табалец не договорил. Что болтать, когда и так понятно? Каматиец Вензольо и раньше сторонился их с Емсилем, все больше торчал рядом с бывшими побирушками – Ламоном по кличке Горбушка и его верными сподвижниками, Чернухой и Мякишем.

– Да, – понял его без слов барнец. – Не разлей вода. Он сильно изменился. Очень сильно. Да и ты, Ант, изменился…

– Жизнь такая, брат Емсиль, – будто оправдываясь произнес табалец. – Меняет нас, не спросясь. Ну и пусть меняет… Главное, чтобы…

– Чтобы бригантин под мышками не жал, – подначила Пустельга, настроенная сегодня на веселый лад.

– Да нет, братцы, – вмешался Мудрец. – Главное, чтобы как ты ни менялся, а стержень у тебя внутри оставался. Как у меча. В середине – твердая сталь, а с боков накладки из мягкой. Мягкая стирается, а твердая – клинок держит. Пускай та хоть вся сотрется, а пока сердцевина цела, и меч есть. А сломаешь ее в бою или по дурости – нет меча. Осколки только в переплавку годятся. Так вот и человек…

– Шильно шкажал, – тряхнул бородой Почечуй. – И… энтого… верно. Токмо энти ребята ш шердцевиной… энтого. Беж ижьяна. Я-то штарый, вижу.

Мудрец кивнул, и даже Пустельга не стала высмеивать рассуждения коморника.

Емсиль махнул рукой. Сказал:

– Ну, я пойду. Ты не бойся, я никому не скажу, что тебя видел. Даже Вензольо.

Его слова вначале неприятно резанули Антоло, но он успокоил себя – раз барнец обещает молчать, значит, не все равно ему, схватят товарища или нет.

– Ты подумай, парень, подумай, – бросил Мудрец вслед уходящему лекарю. – И приходи, если надумаешь. И Вензольо своего приводи. Поглядим, что за человек.

Спина Емсиля мелькнула последний раз между палатками и скрылась.

Антоло ощутил, как к горлу подступает комок. Прошлое, как обычно, напомнило о себе неожиданно. И оставило горький осадок.

На исходе месяца Кота [16] над Великим озером начинают дуть северные ветры. Они зарождаются над ледяными равнинами севера, где восемь месяцев в году свистит поземка, где бродят мамонты и белые медведи, где летнее солнце, отражаясь от снежного покрова, выедает глаза, где зимой полыхают в небе полотнища зарниц, где способны выжить только великаны.

Среди ученых Аксамалианского университета бытовало мнение, что зима в Сасандру приходит вместе с северными ветрами. Так это было на самом деле или профессора заблуждались, путая следствие и причину, Мастер не знал. Зато знал, что за те сорок – пятьдесят дней, которые пройдут до первого заморозка, очень много купеческих и рыбацких судов не вернутся в порт, исчезнут, сгинут на озерных просторах. И никто не узнает, какой именно конец нашли смельчаки: разбились о скалы неподалеку от обрывистого южного берега или сели на внезапно возникшую мель вблизи пологого северного. И неизвестно еще, чья участь страшнее. Смерть на камнях быстра, словно падающий с неба сокол, но засевшее килем судно грязно-серый песок начинает засасывать с неотвратимостью пестрой водяной змеи-удава из болот Южной Тельбии, называемой еще краем Тысячи озер. Даже если берег недалеко, спастись удается не каждому – плывун с успехом проглотит и человека, и ялик, и остатки такелажа.

А сколько плоскодонок гибнут от внезапно налетевшего шквала? А разламываются на мертвой зыби? И это еще несчастья, постижимые слабым человеческим разумом, имеющие объяснение. А сколько загадок скрывает в себе Великое озеро, казалось бы изученное вдоль и поперек? То прибьет к берегу мачту, перекушенную пополам гигантской, судя по следам зубов, пастью, то перепуганные до дрожи в коленях, до седых волос моряки расскажут о фонтанах воды и пара, взлетающих над водной гладью на два десятка локтей, то волны выбросят на берег неведомое чудище – попробуй разбери: зверь это, гад или рыба?

Что же тогда говорить о широком Ласковом море, разделяющем Сасандру и Айшасу, или об океане Бурь, западного берега которого вообще ни один моряк не достигал? Хотя пытались многие. Да есть ли он, этот пресловутый западный берег?

Об этом лучший сыщик аксамалиансокго тайного сыска, оставшийся ныне без работы, размышлял, глядя на возникшую далеко впереди темную полоску побережья. Команда судна и владелец его, он же капитан, приободрились, забегали веселее. Матросы натянули шкоты, переводя судно из бейдевинда в галфвинд. [17] Блоки заскрипели, когг [18] вздрогнул, как норовистая лошадь, и прибавил ходу. Вскоре стали различимы взметнувшиеся к небу обелиски маяков, обозначающих вход в бухту, крошечные домики, разбросанные по пологому склону холма, фортификационные укрепления прикрывающей Фарал крепостицы.