Золотой вепрь
Шрифт:
– Вот! – Кулак поднял палец. – Ежели бы я тогда все это услышал, думаете, пошел бы в лес?
– Думаем, пошел бы! – воскликнул Кольцо. – Лопни мои глаза.
– Я тоже так думаю… Тогда я к брухе на именины не побоялся бы прийти. Ладно… Мы с этим золотом сами себя перехитрили. Белый-то, конечно, вывел нас на поляну. В обход всех постов охраны и жреческих обиталищ…
– Погоди, Кулак. – Антоло почесал затылок. – А как вы его уносить думали?
– Молодец, Студент! Вот что значит – ученый человек. Конечно, обо всем мы подумали, а об этом забыли. Под мышкой не унесешь, на куски не порубишь, самого бежать тоже не заставишь… Нет, может, кто-то и заставил бы… – Кондотьер подмигнул Киру. – Но мы воины, а не колдуны. Мудрец изловчился – ухо отрубил, а тут и охрана подоспела. Ох, и помахались мы тогда! Правда, Белый?
– А то?! – самодовольно ухмыльнулся карлик.
– Дроу хоть и дышат нам в пупок, а бойцы хоть куда. Злые, напористые, отчаянные. Уже потом, когда убегали, стрела мне в плечо воткнулась. Ровно на ладонь ниже сустава. Боли я не чувствовал, но кровь хлестала – мама дорогая… Мудрец мне руку перетянул жгутом. Убежать мы сумели. Еще и десятка полтора врагов завалили по дороге. Я тогда обеими руками равно работал с мечом. Но рука слишком долго перетянутой была. Так медикус сказал, к которому мы прибежали – выручай, мол, лечи увечного. Вот он мне руку и отрезал. С тех пор я – Однорукий. А Кулаком стал, когда Жельона Прыщавого насмерть в кабаке уложил. Он тогда банду человек сорок водил. Вот и думал, что пуп земли. Мне бы его с левой, в ухо, а потом на дуэль, но я с вином перебрал в тот вечер. И по старой привычке врезал. С правой. Убил. А банда его в полном составе ко мне перешла.
Кондотьер замолк, обвел глазами слушателей.
«Правда или придумал на ходу, чтобы нас повеселить? – подумал Кир. – Нет, скорее всего, правда. Не похож Кулак на человека, что пустыми байками кормит…»
– А зачем Белый на своих навел? – пискнул Халль.
Одновременно с ним заговорил Антоло:
– С ухом-то что сделали?
– Что сделали? – пропустив вопрос мальчика мимо уха, ответил кондотьер студенту. – А пропили. Мы тогда помногу могли за один раз. Не то что сейчас… Кусочек махонький остался. Я из него серьгу сделал.
Кулак щелкнул ногтем по золотой капельке с красным камешком, висящей в левом ухе.
– Послушали? Поели? А теперь спать! – тоном, не терпящим возражений, приказал кондотьер. – Завтра работать и работать еще…
Жизненный опыт и чутье опытного наемника не подвели Кулака.
Едва рассвело, как с левого берега потянулась бесконечная череда подвод. Люди готовы были просыпаться ни свет ни заря, топать по липкой, чавкающей под ногами земле, лишь бы уйти прочь от кровожадных дроу. Животные – лошади, коровы, овцы, коты – тоже, казалось, чувствовали настроение хозяев. Не упирались, не тянули в сторону от дороги. Топали с мрачной целеустремленностью.
Само собой, без сложностей не обошлось. Долгая дорога с севера не способствовала смягчению характеров людей – нет-нет да и вспыхивали ссоры, переходящие в громкие скандалы, а то и потасовки.
Несколько раз наемникам приходилось растаскивать вцепившихся друг другу в зипуны мужиков, а один раз сцепились две старухи. Хоть обе наверняка воспитывали взрослых внуков, но потеху обе бабки учинили изрядную. Так и норовили выцарапать глаза противнице, хватались растопыренной пятерней за волосы. Одна отделалась сорванным и растоптанным очипком. Зато на другой разорвали безрукавку, вышитую речным жемчугом, – в Аксамале какой-нибудь собиратель редкостей из толстосумов мог бы отсчитать за такую десятка два скудо. Воинственных бабулек растащили, силой запихнули в телеги под надзор родственников, а Почечуй долго потом возмущался, стоя на берегу: «Куда лежут? Пешок… энтого… шыплетша, а туда же… В драку…»
Самого настырного мужичонку, кидавшегося с топором на соседа, Тер-Ахар взял за ногу и окунул в реку. Отплевывающегося и откашливающегося забияку пинками отогнали подальше от переправы, пообещав, если вернется, засунуть топор в задницу. А Пустельга, поигрывая ножом-«яйцерезом», намекнула, что у холощеных коней нрав сразу улучшается.
Мужик решил не искушать судьбу и не вернулся.
Но забот хватало и без него. Кир, Лопата, Витторино и Почечуй наводили порядок на левом берегу, перед въездом на мост. Бегло оглядывали телеги, чтоб, не приведи Триединый, не развалилась какая-нибудь из них посреди переправы, загородив дорогу. Остужали пыл излишне рьяных. Успокаивали непоседливых. А слишком трусливого, бегущего без оглядки, могли припугнуть блеском стали, закрепив для большего впечатления плетью пониже спины.
Вензольо, Антоло, Кольцо и Тер-Ахар принимали беженцев на правом берегу. Хватали коней под уздцы. Помогали напуганным людям и животным миновать скользкие бревна. Приходилось и сорвавшихся в воду вытаскивать. Антоло промочил сапоги и штаны выше колена, стал злым и недовольным. Чуть-чуть не дал в ухо Вензольо, лезущему с неуместными шуточками, – вот еще остряк каматийский…
Пустельга и Белый умудрялись появляться в тех местах, где приходилось тяжелее всего. Поддерживали словом, а то и впрягались в лямки наравне со всеми. А когда пришло время обеда, принесли каждому по лепешке и ломтю сала – кашеварить было некогда, но они пристроили к мешку с провиантом Халльберна, которого по малолетству не допустили к тяжелой работе.
Кулак отдыхал, скрываясь от мелкого моросящего дождика под низким кожаным пологом. Утром у него пошла горлом кровь. Совсем немного, но этого хватило, чтобы Пустельга приказала ему не «рыпаться» с места, если не хочет быть связанным, как баран.
Во второй половине дня Антоло начал ловить себя на том, что сходит с ума. Непрестанное мельтешение овчин и суконных курток, бородатых мужиков и заплаканных женщин, конские гривы и коровьи рога, мычание и кряканье, мяуканье и ржание, смачная брань и молитвы, конский пот и пот человеческий…
Все это сменялось, как в театре марионеток, который он любил посещать в Аксамале. Но в театре смена картинок не давала соскучиться, а здесь превращала окружающий мир в бессмысленный бред, какофонию звуков, образов и запахов. Рядом зыркал очумелыми глазами Вензольо, наконец-то утративший желание постоянно подшучивать. Кольцо все чаще тер виски…
А поток беженцев не иссякал.
– Второй бы мост построить, лопни мои глаза… – прохрипел Кольцо, чудом уклонившись от целящей ему в плечо оглобли.
– На кой? – уныло отозвался каматиец.
– А чтоб быстрее шли…
– Думаешь, они там заторов не устроят? – вздохнул Антоло.
– Эх! – махнул рукой наемник. – Устроят, лопни мои глаза! И все-таки нам полегче было бы…
– Ага! – кивнул Вензольо. – Вдруг война, а я уставший.
Антоло посмотрел на него с изумлением – неужто за старое принялся? Ничего его не берет! А потом понял, что каматиец говорит серьезно. Больше того, с неподдельной грустью. И вот тогда студент захохотал сам. Смеялся, не обращая внимание на взгляды: сочувственные товарищей и откровенно недоуменные (разве что пальцем у виска не крутили) проезжающих. Даже в грязь уселся, не в силах удержаться на ногах. Хлопал себя ладонями по коленям… И остановился, когда почувствовал, что задыхается.