Чтение онлайн

Дождь бушует за окнами.

Мокрый шелест автомобильных шин по асфальту.

— Много женщин побывало в этой постели после нашего развода?

— Не слишком, — честно ответил Мэтью.

— Как это вышло, что ты не купил себе мотоцикл?

— Я их боюсь до смерти. К тому же это мне не по карману.

— Ах, несчастный бедняк! — сказала Сьюзен. — И это все алименты. Вот почему ты строишь мне куры! Чтобы не платить…

— Строю тебе куры?

— Да, а что? Как это иначе назвать? Назначаешь мне свидания? Терпеть не могу это выражение — назначать свидание. Фу! — Она сделала круглые глаза. — Строить куры куда лучше. Во всяком случае, этим ты и занимаешься. Я даже посмотрела в словаре.

— Да что ты говоришь? Когда?

— Когда ты это начал.

Он чуть не расхохотался… Какое же это счастье, лежать вот так рядом с ней и слушать, как она болтает милый вздор.

— Нисколько я тебе не строю куры, — сказал он и на этот раз не удержался от смеха.

— Строишь, строишь. — Сьюзен тоже рассмеялась. — Согласись, что я права. Это так — и бесконечно более серьезно…

— О да, бесконечно!

— …чем в нашей юности. Тогда были свидания, а теперь… Да перестань же ты хохотать, глупый!

— Как определяется это слово в словаре?

— Как определяется… Ну, оно значит «ухаживать» или даже «свататься».

— Бог ты мой! Свататься! — Мэтью снова разразился смехом.

— Это не мое определение, я его нашла в «Американском наследии».

— Строить куры?

— Точно. Там еще сказано: стараться завоевать расположение или любовь.

— И я этим занимаюсь?

— А разве нет?

— Да, — сказал он.

— Конечно. — Сьюзен вздернула подбородок. — А хочешь знать происхождение этого выражения?

— Жажду.

— От старофранцузского cort. В латинском было слово cohors, от него образовалось cohort, перешло во французский и превратилось в cort.

— Так и запишем.

— Слово «куртизан» имеет, кстати, тот же корень.

— А что ты думаешь о моем корне?

— Что ты самый непристойный мужик на свете, вот что я думаю.

— Знаешь, что я хочу сказать?

— Не надо это говорить.

— Разве ты угадала?

— Нет. То есть да. Но не хочу, чтобы ты говорил об этом. Пока.

— Ладно, — согласился он.

Они примолкли и долго слушали дробный стук дождя по листьям пальм.

— Почему же ты не позволяешь мне сказать? — спросил он.

— Потому что, быть может, это вовсе не я, не мы, может быть, это… Я не знаю, Мэтью, право, не знаю. Возможно, это моя новая прическа, она изменила мою внешность, я стала другая, и ты…

Она оборвала фразу, но потом все-таки продолжила:

— Может быть, ты увлекся женщиной, которая выглядит иначе, но внутри осталась той же, что и была, и ты разочаруешься, когда обнаружишь это.

— Я люблю тебя, Сьюзен, — сказал он.

— Ведь ты именно это хотел сказать? — Сьюзен вдруг расплакалась.

Он обнял ее.

— Я тоже люблю тебя, — произнесла она.

И снова всхлипнула.

— Я всегда любила тебя.

Слезы текли у нее по лицу.

— Возьми меня.

Она ушла минут десять назад, но он продолжал думать о ней и о том, что она сказала.

Пока брился, размышлял, права ли она. В конце концов, могла сыграть свою роль и новая прическа — внешняя перемена, заслонившая все ту же прежнюю Сьюзен, женщину, которая — со времени их развода — была совершенно чужой девушке из Чикаго, его будущей жене. Чужой она стала и для Мэтью — какой-то незнакомой и малосимпатичной.

Но сегодня она была здесь и здесь осталась — не физически, ибо в это время она уже ехала за Джоанной, — но в его воображении такая, какой стала за прошедшие два года. Меньше часу назад он сказал ей, что любит ее. Мэтью не считал себя человеком, для которого эти слова — расхожий товар на базаре житейской суеты. Он выразил словами то, что на самом деле чувствовал, но он удивлялся своему чувству к женщине, которую знал и любил, потом знал и не любил, еще позже знал и покинул, а теперь узнал снова (узнал ли?) и снова полюбил (полюбил ли?).

Может быть, он и вправду влюбился в новую прическу, черт побери!

Меняя женщине прическу, вы изменяете самое женщину.

Сделайте ей короткую стрижку, наденьте на нее желтое платье, и она даже из церкви выйдет с видом куртизанки.

И, однако, в сущности своей она осталась все та же. Должна остаться. Час назад ты смотрел в темные, полные слез глаза и видел Сьюзен, и никого больше. Люди, с которыми она встречается ежедневно, — скажем, ее коллеги по работе, — скорее всего даже не обратили внимания, что она коротко остригла волосы и изменила весь свой стиль. Но не кто иной, как он сам, испытал то, что произошло на вечеринке у Лангерманов. Попросту не узнал ее, пока в глазах у нее не вспыхнули знакомые искры, — и тогда перед ним возникла Сьюзен.

Глаза всегда остаются те же.

Остриги волосы, намажь ногти пурпурным лаком, — это изменит тебя лишь для тех, кто знает тебя поверхностно, встречает изредка. Глаза — ключ к тебе такой, какая ты была, есть и будешь всегда. Глаза. Карие, зеленые, голубые…

Глаза.

Голубые.

Хорошо бы иметь при себе фотографию, но она исчезла после ограбления офиса Отто.

Ему хотелось бы держать в руке этот снимок, когда она откроет дверь. Взглянуть на ее лицо, увидеть голубые глаза и, не обращая внимания на рыжие волосы, сравнить глаза с глазами на снимке, нос с носом, щеки со щеками, лицо с лицом.

Но фотографии у него нет, и он может полагаться лишь на свою зрительную память.

На его часах было одиннадцать тридцать, дождь поливал и поливал Уиспер-Кей, потоки воды с небес низвергались на бухту, тонкие струи насквозь прохлестывали открытую галерею, которая шла вокруг «Башен Кэмелота». Он постучал в дверь квартиры 2С, раз, потом другой.

— Кто там? — голос из-за двери.

Мужчина. Должно быть, тот самый, к которому она приходила в четверг, когда Мэтью впервые побывал здесь.