Чтение онлайн

— Недельный малый, да и вода холодная, — лысый опять достал расческу, — а то б нанюхались.

Он опять отправился к зеркалу и состроил себе рожу. Покосившись же, различил за мутными стеклами полуподвального окна развалившийся сугроб, верхушка которого засверкала, как стеклянная.

— Весна! Пошли утопшие всплывать. А этот — малый молодой, крепкий, одет из «Березки». Рэкетир! А коли не рискуешь — нищета! Работай на бормотуху. А хошь, Петя, «Бисквит» жрать — ножик в спину. Кстати, отработанный удар. У меня один друг был…

— Иди, перевернем.

Зарезанного малого перевалили на бок. Теперь, вспоротый снизу доверху, без лица, он уже почти расстался с индивидуальными особенностями. И вряд ли мог их вновь обрести.

Лысый вернулся к зеркалу:

— Да-а! Рожа! А смазливый я парень был! Парик стоит три лимона, представляете?

— Почему Василий не пришел? Протокол опять мне писать? Рана — колото-резаная… подойдите!

Только тут от дальней стены отошли носатый, багроволицый старик и курносый юный милиционер. Все это время милиционер зажимал нос несвежим платком, а сторож, наоборот, брезгливо принюхивался, шмыгая огромным носом.

— Рана колото-резаная в шестом межреберном промежутке слева. Нанесена, судя по форме входного отверстия, имеющего размеры четыре с половиной сантиметра на шесть миллиметров, режуще-колющим предметом с обушком, скорее всего, — финским ножом. По глубине канала проникающего ранения можно сказать, что нож был длиной около двадцати сантиметров. Края раны…

Бородатый оглянулся. Его смутило неопределенное бормотание.

Юный милиционер, лицо которого было бледно-зеленым, стоял поодаль, сторож — почти вплотную к телу и бормотал.

— Чего там написано-то? — спросил сторож. — Вот. Так надо?

— Петя, — грустно вопросил бородатый, — а это тебе зачем понадобилось? Пошутил?

— Я давно уж шутить не люблю, — пропел лысый и надул щеки самому себе в зеркале.

— Да я серьезно! — бородатый с дребезгом швырнул пинцет на железный стол. — Поди сюда, наконец!

Лысый, ссутулившись, поплелся к столу, виновато разводя руками.

— Зачем? — показал пальцем бородатый.

Теперь все четверо подошли близко к столу и

посмотрели в одну точку. Между лопаток зарезанного краснели какие-то цифры и буквы.

— Номер, — сказал лысый, — номерок! Масляной краской. На ацетоне, скорее всего. Вот и не смылась.

— Не то «Д», не то «О», — бормотал в нос старик, — четыре тысячи сто пятьдесят шесть, Осирис.

— Вы, Григорий Евдокимыч, чего? Я этого красавца первый раз в жизни вижу.

Бородатый пожал плечами, быстро обошел вокруг стола, театральным жестом почесывая затылок. Во время своего путешествия бородатый, вероятно, крепко подумал, потому что, усмехнувшись, сообщил:

— Вношу в протокол: цифры и имя написаны при жизни. Угол обушка, вот видите, задел хвостик пятерки. Согласны? А уж кто, где, зачем это ему там написал, да еще раздел на морозе или не на морозе, может, в бане — этого я не знаю!

Этого не знал никто. Посмертная маета зарезанного-утонувшего еще какое-то время продолжалась, потом само тело ушло в сторону, а вот снятая с тела одежда, фотографии трупа и отпечатки пальцев путешествовали с неделю. Их освещали то синим, то красным светом, из них выделяли фрагменты. К концу следующей недели краснолицый, грузный гражданин, крупноватый даже для своего трехтумбового стола, соединил разрозненные листки в одной папке и сделал первую попытку создать резюме. У него получилось, что в Москве-реке был «обнаружен труп мужчины приблизительно двадцати семи — тридцати лет, одетый в импортную одежду: синюю куртку на искусственном меху, новую; в рубашку серую, новую; кальсоны светло-коричневые, новые; носки коричневые, новые; брюки серо-голубые, типа «вареных», новые; в ботинок (один) черный, новый».

Далее было установлено, что погибший был «один метр семьдесят восемь сантиметров роста, телосложения крепкого, удовлетворительного питания».

Стало известно, что «скелет неизвестного мужчины сформирован правильно».

Солидный гражданин-начальник за большим столом на время задумался, представляя себе, как могла быть прервана жизнь молодого человека с помощью финского ножа, имевшего «обушок с достаточно острыми ребрами», причем не только убийца, но и убитый предпочли остаться навеки неизвестными.

Умельцы с помощью грима и парафина успели вернуть физиономии покойного якобы прежний, прижизненный вид, и, хотя сами они были в восторге от своей работы, напоминали они больше всего творцов ледяных скульптур. Никто пока на опубликованную в многотиражной газете фотографию не среагировал, никто в телефонную трубку не зарыдал, повторяя родное древнеегипетское имя, и солидный начальник по опыту знал, что и впредь не зарыдают. Убийца действовал уверенно, не оставив следов ни на берегу, ни в карманах убитого, ни в памяти окрестных поселенцев, упомянувших разве что о какой-то разнополой парочке, блуждавшей в районе сараев и шпал, да и то в прошлом году. Берег там был низкий и топкий, мало кто его посещал, поэтому несомненно, что молодого человека убили прямо на берегу, кусок рельса взяли там же, там и еще три куска валялось, а цепь убийца принес откуда-то, и, если бы не подбереговой насос, утопленник мог до лета находиться под берегом, теряя даже те приметы, которые имел сейчас.

Солидный начальник, кстати, очень мало отличающийся от всех солидных начальников, страдал от нарыва на ноге. По весне у него возрастала вспыльчивость, и он все с большим раздражением реагировал на участливые, назойливые вопросы подчиненных насчет его хромоты…

Вошедший без доклада чернявый, вихрастый, довольно пожилой следователь Магницкий из РУВД положил на папку, где хранились скудные сведения о зарезанном, пачку пятитысячных.

— Это кто? — невпопад спросил начальник.

— Должок, Василий Иваныч! Все пятьдесят пять. Я мимо шел.

Начальник Василий Иванович, несмотря на вспыльчивость, в долг давал часто.

— Ты разве тоже брал? Я вчера ведь из-за этой пятки у вас не был. А ты сам привез!

Магницкий постоял из вежливости у стола, чего-то ожидая, и вдруг заметил, как Василий Иванович неотрывно смотрит на пачку пятерок, не считая их, а словно гипнотизируя.

У Василия Ивановича была склонность «философнуть», как он это называл. Он представил, как, растянувшись поперек всей Москвы, маршировала толпа мужиков в итальянских рубашках, с цепочками на правых ногах, целая дивизия, даже армия, помеченная порядковыми номерами меж лопаток. Возникала безумная мысль о странных наклонностях убийцы, пытающегося догнать славу Нерона или «Вождя народов», о некоей партии, несомненно подпольной, метившей своих членов личной подписью бога смерти Осириса. Кто у нас в этом РУВД Осирисами увлекается? Говорили же!.. Стоп! И вот пачка пятирублевок изменила всю картину!